«Дебошир» - отрывок из военного романа Михаила Спивака.

Автор: Михаил Спивак

 Недавно подписчики получили первый в этом году номер литературно-художественного журнала "Новая Немига литературная". Издание, как обычно, насыщено материалами авторов из самых разных уголков Русского литературного мира. В разделе поэзии это Борис Орлов из Санкт-Петербурга, иркутянин Владимир Скиф, ростовчанин Виктор Петров, москвич Сергей Крюков, поэты из Белоруссии Анна Степанова-Мартынчик, Оксана Горовенко, Жанна Тумилович, Леонид Матюхин, Ольга Мацкевич. Для последней публикация в журнале -- творческий дебют. С интересом воспринято читателями  продолжение романа Михаила Попова "Перформанс". В разделе прозы публикуются также произведения Геннадия Котлярова из Витебска, минчанина Александра Павловича, рассказы Светланы Кряжевой "Люди состоятельные", Натальи Константиновой "Как бедная Лиза стала богатой" и Александра Силецкого "Смотрела в прорезь синевы". Особый читательский интерес вызвала публикация отрывка из романа живущего в Канаде писателя Михаила Спивака "Дебошир" -- о событиях, происходивших в годы Второй Мировой войны на Западной Украине.

Как всегда, в номере немало критики и публицистики. С материалами выступают Иван Сабило, Людмила Воробьева, протоирей Павел Боянков, кандидат педагогических наук полковник Владимир Макаров.

Предлагаем вниманию читателей портала отрывок из романа Михаила Спивака "Дебошир".

А заодно напоминаем, что подписаться на "Немигу..." можно в любом почтовом отделении.

Подписной индекс 00352

 

 



Михаил Анатольевич Спивак — писатель, публицист, редактор, член Союза журналистов России, член Академии литературы и искусств Украины. Проживает в Канаде. Автор романов: «Тыловые крысы, или армейская одиссея Сёмы Шпака» (2008), «Дебошир» (2010), «Приключения дона Мигеля Кастильского и визиря Иерусалимского в Испании» (2012), «Мужской взгляд на любовь» (2013). Главный редактор газеты «Перекрёсток Виннипег», соучредитель издательства «Litsvet» и заместитель главного редактора литературного журнала «Новый Свет». Публиковался в периодических изданиях России, Беларуси, Канады, Украины и др.
Лауреат литературных премий имени Вениамина Блаженного и имени Н.В.Гоголя «Триумф».

 

 


 

 

ДЕБОШИР

Отрывок из военного романа. Место действия – Западная Украина, 1941 год.

 

Глава 1

 

Затерялась в украинской степи и среди лесов ветхая деревенька с покосившимися постройками, кривыми заборами да пыльной извилистой дорогой, по которой в дождливую погоду, ни на телеге, ни своим ходом не проберёшься. Куда ни кинь взгляд, повсюду открывается тоскливая картина. Худая лошадь у калитки лениво жуёт траву, обмахиваясь спутанным хвостом. Свинья ворочается в грязи, отгоняя назойливых насекомых. Рядом прохаживается гордый петух с красным гребнем и длинными шпорами. Он не замечает опасностей, а их вокруг много. Чуть поодаль, в кустах, поигрывая когтями, притаился внушительных размеров одичавший кот, присматривает себе на обед глупую птицу. Давно бы кинулся, да поблизости собака, которая от нечего делать остановилась возле лужи и лает на свинью.

Деревня Крапино до революции была еврейским местечком, а с приходом советской власти многие евреи подались в центральные районы и крупные города, кто-то за границу уехал. На пустующие места во времена голода и разрухи заселились новые люди; население деревни стало смешанным.

Тем утром по деревенским кривым улочкам катился гул — народ спешил к открытию магазинчика, сиротливо ютившегося напротив добротного бревенчатого здания сельсовета. Там под красным флагом висел замысловатого содержания транспарант: «Да здравствует 1 Мая — день боевого смотра революционных сил рабочего класса!»

Мужики и бабы, будучи люди тёмными, на транспарант внимания не обращали. Им бы вовремя с посевной справиться, скотину накормить, да урожай собрать, чтобы самим зимой с голоду не помереть. Работают, не разгибая спины, с утра и до позднего вечера, потому и нет им дела до счастья всех тружеников планеты. Своего пока не обрели.

На крыльцо сельсовета вышел хромой председатель Степан Петрович. Его неопрятный вид: стоптанные пыльные сапоги и недельная щетина с проседью, обвисшие в коленях штаны и сильно потёртый на локтях пиджак, которого давно не касалась женская рука, выдавали в нём одинокого человека. Жители Крапина побаивались его по-змеиному холодных и цепких глаз. Даже в споре, выказывая крайнюю степень раздражения, Степан Петрович не орал, а шипел. Казалось, вот-вот брызнет ядом.

Однако дело он своё председательское знал: деревенским спуска не давал и к руководству заготовительных пунктов подход умел найти. В срок отчитывался перед государством по сдаче зерна и мяса.

Что делать, если дожди проливные идут и зерно намокло или клещ в нём завёлся? Взвесить и оценить качество сдаваемой продукции можно по-разному. Не выполнишь план Совнаркома — мало не покажется; на этап в два счёта можно загреметь, а то и в расстрельный подвал угодить, как вредитель и враг народа. Забота председателя так отчитаться, чтобы следователи НКВД лишнего интереса к делам деревенским не проявляли. С этим Степан Петрович справлялся отменно. Чувствовалась в нём жизненная хватка.

Подволакивая правую ногу и опираясь на самодельную трость, председатель остановился у края веранды и придирчиво оглядел улицу. Казалось, что его раздражали суетившиеся внизу мелкие людишки. Не любил Степан Петрович односельчан и не скрывал этого.

Где он покалечился — история тёмная. В анкете Степан Петрович указывал, что пострадал в борьбе с контрреволюцией: провалился под лёд, коленный сустав повредил и двух пальцев на ноге лишился. Однако в деревне ходили упорные слухи, будто сам он воевал с большевиками, только наверняка этого никто не знал.

Выглядел председатель стариком, хотя был немногим старше пятидесяти. О временах Первой Мировой войны и последовавшей революции он вспоминать не любил даже по пьяной лавочке в компании собутыльников: угрюмого мордоворота Миколы и своего хилого племянника Лёньки, родители которого сгинули в тридцатых годах, в мясорубке коллективизации. Степан Петрович вообще был неразговорчивым, и любознательных отшивал так, что напрочь отбивал желание интересоваться его биографией.

Деревенские равнодушно проходили мимо сельсовета, делая вид, что не замечают хмурого председателя. Тот постоял ещё минуту, проворчал что-то себе под нос и заскрипел по дощатому полу в кабинет.

У входа в магазин собралась толпа.

— Разрешите-ка, пани Бруха Моисеевна, пристроиться к вам сзади, — озорно посмеиваясь, местный здоровяк Герш Шнапер, встал в очередь за худой, высокой женщиной, развернув мозолистые ладони на уровне её зада. — Ой, какие мы недотроги!

Не привыкшая к бесцеремонному обращению, Бруха отскочила в сторону.

— Не смей ко мне прикасаться, ты, мужлан неотёсанный! Барух... Барух Ефимович, где ты?! К твоей жене грязно пристаёт деревенский хам!

В конце очереди показался гладко выбритый холёный толстячок.

— Герш Абрамыч!.. — Барух осёкся. Он не горел желанием вступать в конфликт, понимая, что потасовка со Шнапером добром для него не закончится.

— М-да, чего надо? Шуткую я так. Понял?!

Шнапер собрался было отойти от Брухи Моисеевны, но необдуманная Барухом фраза, брошенная вслед, заставила его повернуться.

— Нельзя так! Вы знаете кто? — Барух откашлялся.

— Ну, и кто же я? — хулиган недобро глянул на заступника. — Чего заглох?

— Герш Абрамыч, при всём моём к вам уважении...

Тут возмутилась мадам Бруха Моисеевна:

— Барух, ты перед кем, идиот, расшаркиваешься?! Он чуть не изнасиловал твою жену на глазах у всего честного народа!

— Не изнасиловал же, — вырвалось очередное неосторожное высказывание, за что Барух получил от супруги звонкую оплеуху. — Да! Герш Абрамыч, мы из города, из Житомира, и ваши эти грубые мужицкие замашки не потерпим!

— Повтори-ка про замашки. Не нравится? Так катитесь в свой Житомир. Скатертью дорога. Чтоб вы зады на ухабах поотшибали! Чтоб вы провалились! Тьфу на вас! — он смачно плюнул им под ноги.

Бруха поджала губы и взглядом впилась в супруга, требуя от него мужской реакции. Когда она так смотрела, Барух готов был броситься с кулаками не только на Шнапера, но и на медведя, потому что Бруху он боялся больше.

— Герш Абрамыч, мы не потерпим. Или вы немедленно извинитесь, или...

Эта фраза так и осталась незаконченной. Затаив дыхание, деревенские жители наблюдали, как тело Баруха Ефимовича описало в воздухе дугу и приземлилось на дороге, подняв облако пыли.

— Низко сегодня Ефимыч полетел, очень низко. Видать к непогоде, — Герш повёл плечами, как атлет после разминки, переплёл пальцы обеих рук и громко хрустнул ими, вывернув ладони от себя. Затем строго взглянул на Бруху Моисеевну и гаркнул: — Чем ты его, старая вешалка, кормишь? Лёгкий он у тебя, как пушинка, против ветра совсем погано летит.

В толпе послышался ропот. Забияка повернулся к очереди.

— Кто тут ещё чего-нибудь не потерпит?

Люди вздыхали и отводили глаза. Смельчаков не нашлось. Народ пятился, пропуская его без очереди. Проходя мимо Брухи Моисеевны, Герш придавил её животом к косяку двери и назидательно сказал:

— Общественность, понимаешь, на моей стороне. Вон, посмотри, никто мне худого слова не сказал. Так что вы тут не фулюганьте! Понаехали городские, квакают по-жабьи и всем недовольны. Сидели бы в своём Житомире. Нет, их сюда потянуло!

— Пан Шнапер... — послышался голос с дороги. Барух Ефимович, помятый и перемазанный пылью, не решался подойти ближе. — Произошло трагическое недоразумение. Вас никто не хотел обидеть. Простите милосердно. По всей видимости наши городские манеры были не верно вами истолкованы.

Шнапер кивнул Брухе Моисеевне.

— Разговорился твой хлопец. Значит, жить будет.

— Я что хотел сказать, — не унимался Барух Ефимович, — пусть остынут страсти...

— Что ты лопочешь, дурак?! — закричала на мужа Бруха Моисеевна. Она выскользнула из «тисков» Шнапера, получив на прощание увесистый шлепок по заднице. От такой наглости её лицо ещё больше залилось краской. Она подошла к Баруху почти вплотную и буравила его гневным взглядом. — Этот нахал ведёт себя беспардонно, а ты извиняешься! Пойдём отсюда. Поскорей бы продать дом покойного папеньки — пусть земля ему будет пухом — и вырваться назад в город, чтобы больше не видеть эти гадкие физиономии!

 — Конечно, дорогая! Ужасно неприятные люди. Как можно было гнить в этой дыре? Ваш бедный папенька...

— Говорить будешь, когда тебя спросят! — оборвала его монотонные стенания супруга.

— Да, но я…

— Рот закрой! — жёстким тоном отрезала Бруха. В воздухе запахло новой затрещиной, поэтому Барух счёл лучшим не оправдаться. Он не до конца понял чем провинился, но уже осознал, что вина его безгранична. Видя такую покорность, Бруха промолвила холодным тоном, но без гнева: — Дома поговорим.

С уходом городских Герш слегка загрустил. В целом, он был доволен собой. Здорово прищучил житомирских чистоплюев, страха нагнал. Теперь пусть проваливают. Веселье окончилось.

Осуждение в глазах односельчан Герша мало заботило. Только и умеют, что за спиной шушукаться, да кости соседям перемывать. Как соберутся бабы, кудахтанье начинается такое, что куры мрут от зависти. Лучше бы своими языками хаты подметали — проку было бы больше, думал о них Шнапер.

Он провёл ладонью по трёхдневной щетине. С подбородка рука скользнула на мощную шею. Затем с затылка, по коротким жёстким волосам с чуть заметной проседью, он двинул рукой ко лбу, образовав козырёк и прикрывая голубые глаза от солнца. Отличительная черта, которая невольно обращала на себя внимание — цвет его глаз. Не самый распространённый среди жителей деревушки.

— Погодка-то какая! — мечтательно вздохнул Шнапер, не обращая внимания на недовольное фырканье в толпе.

В его могучей фигуре клокотала энергия и жажда действий. Не сиделось Гершу на месте. Живые, лукавые и чуть надменные глаза искали приключений. Он был горазд на выдумки и шутки, которые далеко не всеми односельчанами воспринимались доброжелательно. Некоторые считали Шнапера босяком и скандалистом за его грубый юмор, его не любили и побаивались. Однако случись с деревенскими какая-то неприятность, где в помощь требовалась грубая физическая сила, отчуждение сменялось заискивающим тоном. К Шнаперу обращались по имени отчеству: «Герш Абрамыч, не пособишь ли?» Знал Шнапер, что за люди его окружают; знал, но в помощи не отказывал.

Свою позицию он объяснял почти философски, хотя к ней он пришёл не в университетских аудиториях, а на жизненном опыте: «Я тебе сегодня не помогу; ты завтра не поможешь соседу; послезавтра сосед не поможет своему соседу, а через неделю тот сосед не поможет мне. Всё в жизни возвращается». Однако пока что трудился Шнапер впрок. Никто ему не помогал, а он и не просил.

Очередь в магазинчик ожила. Лёнька, племянник председателя, хитрец из местной шпаны, попытался проскочить вперёд остальных. Шнапер схватил его за голову и вынес на улицу на вытянутых руках.

— Ты меня знаешь, — назидательно сказал Герш. — Я два раза повторять не буду. И не вздумай меня Петровичем пугать, а то я тебя прямо здесь удавлю.

— П-п-простите, п-п-пан Шнапер! Я вас не п-п-приметил в толпе. Совсем не знатно п-п-получилось!

Лёнька, долговязый рыжий парень, облизал потрескавшиеся губы. Болезненного цвета лицо покрылось испариной. Волнуясь или нервничая, он заикался. А ещё, к месту и не к месту употреблял словечко «знатно». Неизвестно, где он его подцепил, но им он выражал наиболее острые эмоции, как положительные, так и отрицательные.

— Так что, если меня нет, то можно вот так лезть?! — рыкнул Шнапер.

— П-п-простите ради б-б-бога.

— Ты веруешь?

— Нет.

— И я нет. Какого чёрта тогда прощения просишь тем, во что не веришь?!

— К слову п-п-пришлось, пан Шнапер!

— К слову, я бы тебе уши пообрывал, — и, понизив голос, добавил: — Ещё раз увижу тебя возле моей дочурки, мужское хозяйство напрочь тебе вырву. Усёк?

— Не извольте беспокоиться. Я уже забыл дорогу к вашей хате.

— Правильно сделал. Понятливый. Долго жить будешь.

Шнапер поднял ладонь на уровень Лёнькиного лица, пресекая попытку рассыпаться в благодарностях. Когда Герш отошёл, Лёнька чуть слышно пробормотал ему вслед: «В отличие от тебя, старый пень, я буду жить долго».

Хилому девятнадцатилетнему парню зрелый мужчина казался стариком.

Тем временем семнадцатилетняя дочь Шнапера Перля спешила к магазинчику на поиски отца, опасаясь его долгого отсутствия.

«Только бы на этот раз не ввязался в драку!» — думала она.

В деревне Перля считалась модницей. Маленькая, худенькая, с конопушками на носу, она выглядела совсем юной и хрупкой девочкой. Одевалась не броско. Перед кем в деревне красоваться? Местные парни ей не нравились. В городе Перля видела, как молодые люди гуляют по парку, держась за руки, или вечером сидят на лавочке. Она наблюдала со стороны и вздыхала. Красиво живёт городская молодёжь! Перля мечтала, что и ей когда-нибудь молодой человек будет читать стихи в тени городского сада, или они будут прогуливаться по набережной, а в руках у неё будет алая роза, подаренная кавалером. В деревне рассчитывать на столь утончённые отношения не приходилось. Из всех радостей у девушки был только велосипед. Прошлым летом Герш ездил в Житомир торговать, и тем собрал денег на подарок любимой дочке. Теперь в контору, где она работала счетоводом, Перля ездила на собственном транспорте, чем вызывала зависть некоторых односельчанок. Не имея повода её упрекнуть, завистливые тётки фыркали вслед: «Дочь Шнапера поехала… ой-ой, на велосипеде… небось, Герш где-то украл».

Особенно не любила её мать Сонечки — местной красавицы, считавшая Перлю конкуренткой, что было опасно при огромном дефиците завидных женихов. Сонечка была всего на пару лет старше Перли, но выглядела значительно взрослее. Статная, упругая в движениях, с развитыми женскими формами: узкая талия, широкие бёдра. Чёрно-смоляная коса скользила по плечу, касаясь высокой груди. Девушка умела кокетничать: строила глазки и надувала губки. Она знала цену своей привлекательности. Мечтала о богатом женихе, красавце и душе компании. Завидев Перлю, она демонстративно отворачивалась и уходила, презрительно хмыкая.

В тот день всё утро Перля была как на иголках.

— Ой, мама, не случилось бы чего опять! Как в прошлый раз, когда папа пошёл в магазин.

— В прошлый раз отец был не виноват. Лёнька первый спустил на него собаку. Ну, может быть, Герш погорячился, оттянув Шарика сапогом и закинув на крышу сарая. А что ему оставалось: позволить искусать себя? Между прочим, отец о тебе заботился. А то шастает тут Лёнька под окнами. Ухажёр выискался на нашу голову! Я бы его самого, а не Шарика, на крышу закинула.

— Мама, не нужен мне никакой Лёнька! Он дурак и очень подлый человек. Только собака была не в тот раз.

— Да?

— Да, мама! В прошлый раз папа схватил Петькиного быка за рога и свалил его на землю. Папа говорил, что Петькина тут вина: привязал быка прямо перед магазином. Бык ему пройти мешал.

— Конечно, мешал. Что такого, бык не может мешать пройти?

— Может, мама! Но помешал он почему-то только нашему отцу. Пойду я, погляжу. Неспокойно на сердце. Как бы не зашиб кого!

— Это он может, если его разозлить, но ты не волнуйся так. Чудит твой батька со скуки, браваду на себя напускает. Я-то его другим знаю — добрым и внимательным. Бывало, сидим под цветущей яблоней, и он мне истории рассказывает. А один раз — ни за что не поверишь — стихи прочитал.

— Правда?

— Да, доченька, только я уж и не помню какие. Давно это было, и цветы мне тогда подарил.

— Наш папа?! Тебе, мамочка, это приснилось.

— Ты его просто не знаешь. Он и на городской манер умеет себя вести, со словами всякими красивыми, как настоящий одесский франт. Он там жил и в Киеве, и в Житомире, только рассказывать об этом не любит. Ты его поспрашивай, может, тебе поведает. Но книг он много читал, особенно в молодости. Я сама видела. У раввина Пронмана их брал. А что мается отец в деревне, в том и моя вина есть. Как сошлись с мы ним, тут и ты у нас скоро в планах появилась. Отец не хотел в деревне оставаться, но мужчина он ответственный, надёжный, хозяйственный. Женщину одну с дитём не бросит. Вот только озорничать стал. Бывало, что и в драки ввязывался. Теперь, правда, желающих с ним драться не осталось, а по молодости столько шума было! Но на меня ни разу руку не поднял. Как других баб мужья лупцуют, такого у нас не было. Случалось, посмотрит сурово или даже прикрикнет за дело. Ой, а мне смешно, право слово. Я его за стол усажу, тарелку щей поставлю да краюху хлеба перед ним. Отец твой покушает, а я со стола уберу и за шею его обеими руками обнимаю. Он сразу тает, как кот, которого за ухом чешут. К мужикам подход и терпение нужно иметь. Они только с виду такие строгие, а сами ласку любят.

Когда дочь подъехала к магазину, Шнапер уже стоял на крыльце с покупками.

— Папа! Всё хорошо? — с тревогой спросила она, оглядывая хмурых односельчан из очереди.

— Доца, дорогая, твой папа был сегодня тише травы, ниже воды... тьфу ты пропасть, опять переврал.

— Папа! Не плюйтесь. Пойдемте домой.

— Ну, шо папа… что ты óтца рóдного ругаешь? Я сегодня тихий, — Шнапер улыбался дочери самой невинной улыбкой, на которую был способен. — Как телёночек, тихий. Правду говорю?! — вдруг рявкнул он, обернувшись к толпе.

— Ну-у-у... — замялся Лёнька, чья собака теперь, завидев Шнапера, непроизвольно мочилась, а после сегодняшнего, и сам Лёнька был недалёк от этого. — Я того, п-п-пойду я... да, вот.

— Шо-о-о?! Хочешь сказать, что я вру?! — лицо Шнапера налилось кровью, он сжал кулаки.

— Что вы, что вы, Г-г-герш Абрамыч! Я что, я ни-ничего. Вы всё знатно излагаете! З-знатно, знатно, не сомневайтесь, — добавил он, видя недовольство Шнапера. — Истинная правда.

Герш удовлетворённо махнул рукой, давая понять, что Лёнька может заткнуться.

— Вот, доца моя дорогая, народ соврать не даст. Никаких этих... как ты там говоришь?

— Эксцессов, папа.

— Ой, умная ты у меня девка, доца ненаглядная! Только за Гедальца тебя замуж отдам. Такой жених тебе нужен: умный, грамотный, не «фулюган», как вот эти, — Герш через плечо указал большим пальцем на толпу. — Безобразничают, понимаешь. А Гедалец не такой. Он культурный! Во как!

— Пойдемте папа, мама вас заждалась, — засмущалась Перля.

Гедалец ей нравился своей серьёзностью, но она была уверена, что такой парень найдёт себе городскую девушку, которая красиво одевается и имеет высшее образование.

Когда Шнапер удалился на некоторое расстояние, грудастая баба из очереди слишком громко взвизгнула:

— Держи карман шире! Гедальца им подавай.

— Я всё слышу, курва! — эхом вернулся к ней страшный голос.

Бабы вмиг прикусили языки. Они-то знали: Шнапер совсем не джентльмен. Не посмотрит, что прекрасный пол — по шее враз накостыляет. Разговоры возле магазинчика продолжились, когда хулиган совсем скрылся из виду.

— Да такой парень, как Гедалец, даже не посмотрит в сторону их хаты. Шнапер этот не еврей: хам, матерщинник, дерётся! Наши мужчины так себя не ведут.

— Во-во, — поддержала другая баба. — Тоже мне, еврей выискался. А у самого в сарае хрюшка и поросёнок. Сало вон какими шматами ест, — она широко развела руки. — Тьфу, гадость!

— Стать зятем Шнапера — стыдоба-то какая! — поддержала кумушек мать Соньки. — Он, небось, ещё и не обрезанный.

Такой поворот разговора вызвал живейший отклик в женском коллективе.

— А ты проверь! — ухватились за возможность позубоскалить бабы.

— Ой-ой, надо будет — проверю! — парировала она с вызовом и повела плечами, показывая, что сама ещё очень даже ничего. — Я как без мужа осталась, так теперь в своем праве. Могу проверять, у кого и что захочу! Только даром мне ваш Шнапер не нужен. Сами проверяйте.

Не дожидаясь ответа, она пошла прочь, плавно покачивая бёдрами и держа осанку.

— Ну, куда с таким добром! — крикнула ей вслед баба, начавшая разговор.

Ответа не последовало, и улочка быстро опустела.

Гедалец, так уменьшительно звали местного грамотея. Парень был лучшим учеником в деревенской школе. Из весьма состоятельной семьи. Он поехал в Киев, где поступил в институт и уже отучился там почти три года! По местным стандартам он слыл чуть ли ни академиком. В деревне он появлялся теперь редко. Приезжал на летние каникулы навестить родителей. Несмотря на то, что парню едва минуло двадцать лет, деревенские жители приветствовали его по имени отчеству: Гдаль Ильич. Ему прочили большое будущее. Все местные маменьки, имевшие дочерей более или менее подходящего возраста, были сражены его образованностью, правильной речью, учтивостью и покладистостью. Они мечтали заполучить такого зятя. Сонькина мать не раз заводила с дочерью разговор о нём:

— Какой парень! Ах, какой парень! Будь я моложе — никуда бы он от меня не делся. Эх, долюшка моя вдовья... Ты не упусти жениха. Второго такого не сыщешь.

— Грамотный шибко, — ставила ему в упрёк Сонечка. — Дома с книжками сидит, на танцы не ходит. Нет в нём страсти и романтизма. Ухажёр никчёмный!

Мамаша такой аргумент начисто отмела и мозги дочери вправила: оттрепала за косу и тумаков надавала. Они, мамаши, издали чуют за кого своих дочерей выдавать. Где-то в глубине души на себя женихов примеряют, только вида не показывают.

— Красавцы, они все бабники, — поучала дочку мать. — Страсти ей захотелось! Романтизма подавай! Ты у меня всё получишь! Будет тебе сейчас и страсть, и романтизма на всю оставшуюся жизнь хватит! — продолжала учить житейской мудрости мамаша, выписывая дочери новую порцию хлёстких ударов полотенцем по физиономии. — А Гедалец надёжный. Поняла, дура?! — била наотмашь. — Вот тебе страсть! Вот тебе романтизм! Так понятней доходит?!

— Ай-ай, мама, я всё поняла! — запричитала Сонька.

Доходчиво мамаша объяснила подрастающему поколению, каких жизненных ориентиров стоит придерживаться. Ведь если наука в голову не доходит со словами, то её вколачивают через другое место. Метод проверенный поколениями.

— Это хорошо, а то я уже утомилась, — мамаша кинула полотенце на стол. — Ты прости меня, дочка. Добра тебе желаю. Как иначе дитю своему неразумному объяснишь? Остаётся драть, чтобы наука крепче дошла. Сама станешь матерью, тогда поймешь, как сердце за чадо свое болит. Посмотри на мою жизнь проклятущую! Для тебя лучшей доли ищу. С Гедальцем ты горя знать не будешь. Яшка был у тебя непутёвый ухажёр. Все нервы из-за него вытрепала, глядя, как ты к нему на свиданки бегаешь. Час от часу не легче — теперь Давид повадился ходить. А что он? Франт. Глянь, как девки за ним бегают, и он — от одной к другой. Хочешь сидеть у окна и слезы лить, где твой благоверный шляется? Чтобы деньги из семьи тянул на свои шашни-гулянки? Яшка, тот хоть тебя любил, а этот ради забавы девкам голову морочит. Нет! Можешь ругать меня, можешь обижаться, но я тебе жизнь испортить не дам. Как отца твоего не стало, я тут решаю кому и что делать. И кроме Гедальца не жди моего благословения ни за кого другого. Костьми лягу, волосья все из тебя повыдергаю, а сделаешь так, как я сказала!

Сонечка прониклась словами матери и смирилась с её выбором. Этим летом Гедалец, который уже представлялся при знакомстве Григорием, должен был приехать. Ему осталось только сдать экзамены.

О приезде Гедальца задумывался и дальновидный Шнапер. Он понимал, что маменьки переполошатся, и опасался мёртвой хватки главной конкурентки — Сонькиной мамаши. Уж эта умела подмаслить, когда нужно. Любому голову заморочит.

Кроме желательного замужества Перли с Гедальцем, у Шнапера зрели другие, далеко идущие планы: чтобы дочка получила высшее образование. Как звучит — высшее! Предел мечтаний! Вздохнуть полной грудью и умереть. Отпускать дочь одну в город, конечно, страшно. Вдруг кто обидит, а заступиться некому. Шнапер долго сомневался и наконец решился:

— Доца, подойди-ка быстренько сюда.

— Да, папа.

— Вот, что я тебе скажу. Мы тут с матерью сами по хозяйству справимся, а ты собирайся. Поедешь на следующей неделе в Киев. Да-да, не делай мне такие круглые глаза! Засиделась тут в деревне.

— Что ты, Герш, дочь из родного дома гонишь-то? — вступилась мать.

— Молчи, глупая женщина! Знаю, что делаю. Ты, Перля, когда в Киев приедешь, Полиной назовись...

— Совсем сдурел! — всплеснула руками жена. — Бес тебя попутал!

— Папа!

— Цыц, вам сказано! — грохнул он кулаком по столу так, что тарелки подскочили. — Раскудахтались! Говорю, значит так надо. Молчать и не перебивать меня! Я на днях в Житомир собираюсь, телеграмму Гедальцу отправлю. Скажу, что ты, — он повелительно указал на дочь, — едешь поступать в институт. Попрошу его встретить тебя на вокзале и помочь обустроиться: общежитие получить, документы оформить. Гедалец парень хороший, землячке обязательно пособит. Угостишь его снедью всякой, что мать тебе в дорогу соберёт; табачок ему от меня передашь. Город тебе пусть покажет. Да не красней ты так, девка неразумная! Батька твой дело говорит. Вы промеж себя решайте как хотите. Я в эти дела не лезу, но получить высшее образование ты обязана. Это тебе мой строгий родительский наказ. Будет образование — будет и жених достойный, и жизнь не как у нас с матерью.

Перля серьёзная девушка и Гедалец не какой-нибудь проходимец. Сколько раз Шнапер его в детстве защищал от местной шпаны, пусть теперь тоже услугу окажет — присмотрит за его дочкой. Такой парень девушку не обидит. Ну, а если у них ещё и серьёзные отношения сложатся, то Шнапер посчитал бы это двойной удачей.

— Но как же! — робко начала Перля. — Я так не могу.

— Прекратить нытьё! Мне эти ваши охи-вздохи вот где! — Герш провёл рукой поперек горла. — Я тебе человеческим языком объясняю: незачем молодой девке в деревне киснуть.

— Чем тебе в деревне плохо? — возмутилась жена. — В нашей стране все равны.

Шнапер буркнул, не оборачивая головы:

— А ты бы помолчала. Уши развесила, курица, — он тяжело вздохнул. — Доца, ты поняла, что я тебе про образование сказал?

— Да, — кивнула она.

Перля чувствовала себя намного увереннее, когда речь не заходила о Гедальце. Повисла минутная тишина, которую нарушила мать Перли:

— И правда, отец, умный ты всё-таки, хоть и шалопай.

— Но-но, баба, не забывайся!

— Я ж разве что худое про тебя скажу? Дочь наша умница, вся в тебя.

— Это да, — разомлел Шнапер. — А красавица — в тебя! Так, Полина — привыкай к этому имени — иди теперь, погуляй.

Без лишних вопросов, прихватив со стола сборник любимых стихов, девушка вышла из дома и аккуратно притворила за собой дверь.

— А ты, краса моя, жинка, давай-ка сюда. Ох, какая мягкая у тебя задница! Так и просится в руки. Не то что у этой курвы, Брухи Моисеевны, пальцы чуть не сломал.

— Что?

— Да ничего, ты не дёргайся. Ах, ядрёная! Ах, сладкая!

— Шалун!

— Чай не дед старый! Есть силёнки бабу свою приласкать да побаловать, как в молодости на сеновале. Правду говорю?

Сильные руки Герша легли ей на бёдра.

— Муж мой, ох… — простонала женщина и закрыла глаза, в охватившей её тело сладкой дрожи.

— Ближе давай ко мне!

Заскрипели пружины на старой кровати. Комната наполнилась энергией страсти.

— У-уф, — выдохнул Герш и лёг рядом с женой. — Хорошо. Сейчас папироску выкурю, и потом ещё разок.

— Ой-ой, неугомонный. Много ли нам с тобой ещё осталось?

В её голосе слышалась печаль, совершенно неуместная и необъяснимая.

— Этого, мать, никто не знает.

— Тревога у меня на душе. Неспокойно мне, сама не пойму от чего.

— Брось свои бабские страхи.

Шнапер поморщился, готовясь выслушивать причитания жены.

— Не сердись, Герш, я ведь не за себя волнуюсь: за тебя, за Перлю. Мне лишь бы у вас всё было хорошо, а меня бог и так наградил. У меня есть ты, кормилец мой. Дочь заботливая, каких мало. Что мне ещё надо? Я люблю вас, и счастлива этим.

— Хм... — немного смутился Шнапер. — И мы тебя любим. Значит, волноваться не о чем.

Она промолчала в ответ, только крепче прижалась к мужу. Это всегда действовало успокаивающе.

Чем ближе подходила дата отъезда, тем больше Перля смущалась и сомневалась. Неужели она вот так запросто явится к Гедальцу: «Здравствуйте, я к вам, помогите мне устроиться и поступить в институт». От одной мысли она краснела и готова была отказаться от задуманного. Дочь умоляла отца повременить с поездкой, но Шнапер категорично отмёл её просьбы:

— Сейчас или никогда! — выдал он заранее приготовленную фразу — плод его долгих размышлений.

Шнапер приказал женщинам хранить в секрете всё, что связано с отъездом. Свои планы он не привык афишировать. Но сейчас речь шла не просто о планах — решалось будущее дочери. Сама она по молодости не понимает всей серьёзности момента, и жена не понимает по недальновидности. Поэтому его задача — пресечь возможные провокации. Односельчане способны на любую гадость. Шнапер не питал относительно них иллюзий. Человеческая натура ему была хорошо знакома. Это на людях они все из себя добропорядочные, а в душе завистливые. С такими соседями надо держать ухо востро, поэтому напутствовал Герш своих домашних:

— Не трепаться! В первую очередь, это касается тебя, — строго сказал он жене. — Смотри, проболтаешься бабам — тебе не поздоровится. Язык оторву!

— Да что ты, что ты, отец, так завёлся? — замахала она руками.

— Не завёлся, а предупреждаю, потому что знаю, как вы языками метёте — что помелом. Дело серьёзное! Всё поставлено на это...

— На карту, папа, — как всегда, пришла на помощь дочь.

— Правильно, на неё самую! Так что дури и болтовни я не потерплю. Я за свою любимую доцу всей деревне, если надо, языки поотрываю!

— Суровый ты у меня, Герш, — произнесла женщина с благоговением. — Не понимаю я что ли?! Своей дочери я тоже не враг. Если нельзя — буду молчать.

Шнапер усмехнулся. Он знал, что многое требует от жены. В противоположность ему, она была доверчивым и открытым человеком. Любила поболтать, и, завидев её, селянки спешили поделиться новостями, а она делилась с ними. Всё выбалтывала, чем часто пользовались завистливые люди.

— Главное — это порядок! — более мягким тоном, но всё так же назидательно, сказал Шнапер. — А теперь всем спать, поздно уже!

Несмотря на соблюдение конспирации, Бруха Моисеевна стала проявлять нездоровый интерес к семейству Герша. Возможно, это было простое совпадение. Она теперь частенько прогуливалась под ручку с Барухом Ефимовичем мимо дома Шнаперов, бросая пристальные взгляды во двор и на окна. Со стороны это выглядело, как утренний и вечерний моцион, который начинал нервировать главу семейства. Вот и сейчас парочка прошла мимо его дома.

Герш, не склонный верить в случайности, зло покусывал спичку передними зубами, прищурившись и глядя им вслед. Он предупредил дочь и жену о том, что эти «городские твари себе на уме». Женщины взяли «под козырёк» и снова поклялись не допустить разглашения «государственной тайны».

— Посмотри-ка. Опять ходят туда-сюда! — переполошилась жена, после проведенной Гершем политбеседы. — Пронюхали! Так и есть! — она всплеснула руками и принялась метаться по хате, задёргивая занавески. — Что делать?! Я никому не рассказывала!

— Цыц! Угомонись. Сейчас разберёмся, — Шнапер выглянул в окно. — Вы обе сидите дома. Я скоро вернусь.

— Папа, без рукоприкладства, умоляю!

— Доца, неужто я похож на бандита какого? — он надел кепку, собираясь выйти наружу, и заскрипел пальцами по щетине.

— Как вам сказать, папа...

— Ай, бессовестная дочь! Рожай вас после этого.

— Ох, уморил, можно подумать, ты рожал, — вступилась мать.

— Ну тебя! Потом договорим. Сначала разберусь с этой городской клячей.

Шнапер вышел на двор и остановился у забора, положив на него руки. В сильном волнении Перля распахнула окно и с нарастающей тревогой наблюдала за отцом. Бруха с мужем степенно возвращались домой. Рисуясь утончёнными «аристократами», на фоне деревенской отсталости, брели они по улочке, если так можно назвать ухабистую дорогу между рядами домов. Пара поравнялась с хозяином дома, делая вид, что не замечает его.

— Здравствуйте, уважаемый пан Барух Ефимович и пани Бруха Моисеевна! — послышался елейный голос Шнапера из-за калитки.

Гуляющая чета приостановилась и надменно кивнула в ответ. Оба крайне удивились такой обходительности дебошира, но вида не подали. Перля сжалась, зная, что слащавый тон отца не предвещает ничего доброго.

— Славная выдалась погодка. Одно удовольствие прогуляться.

Снова холодный кивок в ответ.

Далее произошло то, чего не ожидали городские. Шнапер вдруг скинул маску доброжелательности:

— А ну, курва, пошла вон отсюда! Ох, догоню! За тощие окорока схвачу, на сеновал завалю да подол заворочу! — Шнапер затопал на месте. — Ефимыча твоего в реку сброшу!

С криком: «Попались!», он резким движением распахнул калитку.

— Папа!

Напрасно Перля боялась, что отец перейдёт от угроз к их исполнению.

— Доца, ты не волнуйся, папа просто шутит. Гляди. Шпионы клятые сюда более не сунутся. Любо-дорого посмотреть, как бойко «фулюганы» удирают!

Бруха Моисеевна, несмотря на возраст — приближающееся пятидесятилетие — неслась по улочке не хуже породистого рысака, умело маневрируя на виражах и давая фору Баруху Ефимовичу. Супруг её оказался слабоватым бегуном. Поскользнувшись на коровьей лепёхе, он грохнулся на спину, но сразу вскочил и, не оглядываясь, бросился догонять жену.

Шнапер вернулся в дом. Привычным жестом повесил кепку в угол на гвоздик, перекрестился на неё, театрально махнув слева направо, громко чихнул и непотребно выругался:

— Эх, в бога душу мать!

Не зря он слыл богохульником даже среди атеистов.

Предсказание Шнапера сбылось. Больше под его окнами никто не ходил. Даже случайный прохожий сторонился дома на окраине деревни.

Подошёл день отъезда. Вещи были собраны, всё важное на сто раз оговорено, ценные советы розданы, нравоучения по второму кругу прочитаны. Пришла пора прощаться.

 — Будь счастлива, доченька! — мать всхлипывала и смахивала рукавом слёзы. — Береги себя. Чтобы всё у тебя было хорошо, а нет, так возвращайся... ой, что это я говорю! Будь счастлива, дорогая. Чует моё материнское сердце, не увидимся мы больше с тобой!

— Точно, дура! — гаркнул отец. — Что ты дочери, в дорогу желаешь?! Мука мне с тобой.

— Не дочери, за себя говорю, — причитала женщина.

За последние несколько часов она осунулась и постарела. Припухшие от слез глаза, дрожащие руки и губы матери, всё это разрывало Перле сердце. Женщины кинулись друг другу в объятия, заливаясь слезами и причитая.

— Мамочка!

— Доченька моя!

— Я тебя люблю!

— Береги себя!

Шнапер запыхтел.

— Развели сырость. Одно слово — бабьё! Хватит мне тут на нервы действовать. Не слушай мать, всё будет хорошо. Поступишь в институт, а на следующий год приезжай в гости. Если что-то будет не так, только дай весточку. Сам приеду. Помогу чем надо. Пока я жив, ты голодной и босой ходить не будешь! Вот тебе моё отцовское благословление: учись так, чтобы мы с твоей матерью гордились тобой! Ну, целуйтесь и пошли.

Раннее утро в округе выдалось спокойное. Туман медленно плыл над рекой и трава, насыщенная каплями росы, бодрила, разгоняя своим прикосновением остатки сна. Шнапер запряг лошадь в телегу и погрузил вещи: единственный старый чемодан, который хранился у него с незапамятных времен, и тряпицу с завязанными узлом краями наподобие походного мешка. В нее положил продукты. Перля в последний раз поцеловала мать, после чего отец с дочерью отправились в дорогу. На пыльной, разбитой колее дребезжали колеса и скрипели оси, пробуждая беспокойство у особо бдительных и любопытных сельчанок. Они гадали, глядя из окон, — кое-кто даже выскочил во двор, — куда это Шнапер дочь свою везет? Не иначе, задумал что?! Не спала и Бруха Моисеевна. Она прильнула к треснувшему оконному стеклу, оставляя на нём жирные пятна от пальцев и лба. Проезжая мимо её дома, Герш погрозил кулаком. Шторка за окном моментально задёрнулась.

Перля долго вглядывалась в дымку, пока одинокий силуэт матери не растворился в белой пелене. Отец молча потягивал самокрутку, думая про себя: «Жена с дочкой мне ещё спасибо скажут». Тогда он даже не подозревал, насколько оказался прав.

Шнапер прибыл на станцию, когда первые солнечные лучики стали прорываться сквозь серое небо.

Никто из односельчан так и не узнал, куда делась Перля. Ни Сонька-красавица, ни её мамаша, ни Бруха Моисеевна с мужем. Очень скоро жителям деревни стало не до сердечных дел, и даже не до «фулюгана» Шнапера.

Шла середина июня 1941 года...

 

У Вас недостаточно прав для добавления комментариев. Вам необходимо зарегистрироваться.