Ирина Коротеева. Стихи.

Автор: Ирина Коротеева

Вышел из печати и рассылается подписчикам очередной, третий в этом году номер литературно-художественного журнала "Новая Немига литературная". Как обычно, в нем широко представлены авторы различных литературных жанров. Причем, география проживания литераторов на сей раз особенно широка.

Номер открывается поздравлением с 70-летием известному русскому писателю Владимиру Батшеву, который уже свыше двух десятилетий проживает в Германии, где возглавляет Союз русских писателей и редактирует сразу два русских журнала -- "Литературный европеец" и "Мосты". Публикуются  и два рассказа писателя.

 Со стихами выступают известная минская поэтесса Валентина Поликанина, Ирина Коротеева из Ростова-на-Дону, болгарская поэтесса Елка Няголова, украинец Владимир Слапчук, витебчанин Леонид Матюхин, минчане Маргарита Богданович, Максим Кищенко и Оксана Горовенко, Евгений Грачев из Саратова, Наталья Стручкова из Кстова Нижегородской области. Публикуются рассказ Владимира Федорова "Ночной целитель", окончание повести Валерия Сдобнякова "И воздастся по делам нашим...", рассказы Валентины Беляевой "Чаевые" и Роллана Сейсенбаева "Национальный обычай". Ольга Иванова представила на суд читателей свои "Рассказы старой цыганки". Известный ученый, академик Владимир Гниломёдов рецензирует книгу прозы Натальи Костюченко "Время жатвы и время покаяния", доктор исторических наук Э. Иоффе выступает со статьей "Генерал Белов на белорусской земле", а протоирей Павел Боянков в разделе "Часовня" поместил материал "Православное братство во имя Архистратига Божия Михаила: 1992-2017". Под рубрикой "Армия" публикуется окончание статьи полковника Владимира Макарова "Великая война и великая революция: история и современность".

Представляем нашим читателям подборку стихов Ирины Коротеевой.

Номер  уже размещен в разделе архива журнала за 2017 год.

Напоминаем, что подписка на "Новую Немигу литературную" принимается во всех почтовых отделениях. Индекс 00352

 


 

 

 

 

Ирина Олеговна Коротеева родилась в Ростове. Дважды окончила Донской Государственный Технический университет-- по специальности «Робототехнические системы и комплексы» и по специальности «Экономика и управление на предприятии». Работает в газовой отрасли.  Член Союза писателей России. Победитель и лауреат общероссийских  и международных литературных конкурсов. Автор двух поэтических книг: «Зеленая река» и «Дом из облаков». Имеет многочисленные публикации в литературных альманахах, сборниках поэзии и прозы. Живет в Ростове-на-Дону.

 

 

Перечитанное

 

                      ***

Марине Ивановне Цветаевой

 

Сегодня ты зайдешь в остывший дом

И сбросишь день у зеркала в прихожей.

Посмотришься: оно к тебе все строже,

И ты одна и в том, и в том, и в том

Старинном у распахнутой кровати,

Запросишь у стекла пощады: Хватит!

Заноет где-то слева под ребром.

 

И будет вечер горек и не прав.

А в окна месяц, что совсем не нужен.

Но здесь — покой. Ты в панцире из кружев,

Сплетенных словно б из засохших трав,

Спасенье пьешь из тонкого фужера,

И не с тобой сейчас надежда, вера:

Вино! Вино — вкусней других отрав.

 

Засветится знакомая звезда,

Опустится на край соседской крыши.

Ты обо всем подробно ей напишешь:

Что щедр Господь, что все тебе отдал.

Ты — тратила, а, может быть, теряла.

Тебе — конец, увы. Другим — начало.

Что плакать? Слезы — слезы лишь вода.

 

Что раз лукавишь — и сейчас грешишь.

Что жизнь твоя — лишь пепел на кострище.

Тебе откажут в милости, как нищей:

По-русски выпить на помин души.

Ах, как вино в бокал красиво льется...

Звезда твоя юродствует, смеется.

Остановись , Марина! Не спеши...

                     ***

…И ночь прозрачная светла,

И утро призрачное тонко.

Проснувшись, к окнам льнет ветла,

И липнет древняя клеенка –

Щербатой чашки старый друг.

Под чай пустой – одно из двух:

 

Длить горечь чайного листа

Под исхудавшим одеялом,

Назад года свои листать,

Дойти до точки за началом,

Свой не дожитый малость век

В дрожащей подержать руке.

 

Иль в день, что все-таки пророс,

От стылой спальни - до столовой,

Кляня безжалостный склероз,

Идти опять дорогой новой,

Роняя по пути песок.

Увидеть вдруг наискосок:

 

То, чем когда-то жил и жив,

То, что держало и лечило:

Томов бесценных – стеллажи,

И слабость, и любовь, и сила,

Соль прадедов, суть праотцов –

Труды великих мертвецов.

 

Начать считать по «корешкам»

И снова сбиться на девятом,

От счастья млея, не спеша,

Читать, что читано когда-то.

Тихонько отойти ко сну

И ветхий день перелистнуть…

 

Хатынь

 

Иссякли реки, высохли колодцы,
Полны озера не прохладой – пылью,
Вода ключом в источниках не бьется,
Деревья к небу тянутся бессильно.

В багровых бликах виделось мальчишке:
Сжигает солнце белую пустыню.
И было страшно, было больно слишком,
В горящей хате посреди Хатыни.

 

Толпы безумной  малою частичкой
Он бился в бревна, пальцы обдирая,
Стучало сердце птичкой-невеличкой,
О будущем не ведая, не зная.

«Ведь ты все можешь, Боже Всевеликий!
Будь милосерден и останься с нами!».
Но равнодушно пожирало крики
Безжалостное, яростное пламя.

Пытаясь сбросить жаркую солому,

Стонали изувеченные стены,
На плечи саван плачущему дому
Набрасывало небо постепенно.


Но вдруг среди обуглившихся балок,
Мальчонка щуплый в полный рост поднялся.
Был обожжен и ранен, но не жалок:
В лицо он палачам своим смеялся!

 

Взметнулась обгорелая рубаха

От ветра, словно ангельские крылья,

И затряслись каратели от страха,

Всё больше свирепея от бессилья.

 

Под беспощадной очередью хлесткой

Мальчишка пал, захлебываясь кровью,

И виделись в последний миг березки,

Склонившиеся тихо к изголовью.

 

И адовым очищены горнилом,

Освободившись от земных страданий,

Сто сорок девять душ прощались с миром,

Великодушно этот мир прощая.

 

А сто пятидесятой срок не вышел –

Старик очнулся возле пепелища

И, ничего не видя и не слыша,

Пополз к своим на скорбное кострище.

 

И на холодном призрачном рассвете
Средь груды тел, растерзанных войною,
Нашел сынка - висели ручки-плети.
Отец  упал тяжелой головою…

И, груз бесценный на руки поднявши,
Побрел, шатаясь, над ребенком воя.
Один живой среди безвинно павших,
Седой отец убитого героя.

Светлы весной рассветы над Хатынью.
И колокольный звон - слезой Господней.
Пред павшими, под бесконечной синью,
Колени преклоняю я сегодня...

 

                     * * *

«Мне б сейчас доползти до стакана

И холодного счастья махнуть,

Чтоб потом беззаботным и пьяным

Под березкою тонкой уснуть.

 

Раздавить бы в тяжелые крошки

Незалапанное стекло,

Чтобы с черною кровью немножко

От души оттекло, отлегло.

 

Позабыть бы цветы на обоях,

И не грызть больше серую пыль.

Не по мне ль за окном ветер воет?

Не по мне ли тоскует ковыль?

 

На высокой пригорок, как прежде,

Мне б своими ногами взбежать,

Только цепкими лапами держит

Ненавистная дыба-кровать.

 

И молчат наверху, понимая:

Нужно быть мне давненько в пути,

Только вот незадача какая:

Нечем к Господу Богу идти.

 

Ну чего расскрипелся, коряга,

Что расклеился нынче к утру?

Где же удаль твоя и отвага?

Ничего, не боись, не помру…»

 

И зубами подушку терзая,

Не смыкая измученных век,

На рассвете, девятого мая,

Плакал сильный седой человек…

 

Предатель

 

Он полз ужом. Он страх цедил из луж.

Грыз горький ужас с жухлою травою.

А за спиной шесть преданных им душ,

Взмывали ввысь из жаркой топки боя.

 

По красным листьям, брызнувшим с осин,

По каплям слёз, пролитым небесами,

Он уползал. Он был теперь один.

Предав друзей. Врагам оставив знамя.

 

Непринятый брезгливо наверху,

Он выжил. Жил. Пил по субботам водку.

Ел в будни щи, по праздникам - уху,

На Первомай с соседями драл глотку.

 

Но, всё-таки, сбежал под образА,

Когда уже не смог дышать от страха.

Из ночи в ночь – те, шестеро, - в глаза.

И жизнь такая оказалась плахой.

 

Четвертый взвод

 

Выйдут звёзды по сроку, послушно,
На чернильный сатин небосвода.
И, укрытые снегом радушно,
Спят бойцы из четвёртого взвода.

Не тревожит их сон буйный ветер,
Обрученный с холодной метелью.
И природы погост – чист и светел.
Спят бойцы под разлапистой елью…

Им звучит поминальной молитвой
Канонада далёкого боя,
Да волчица отточенной бритвой
Режет воздух, над павшими воя.

А весною, влюблённой девчонкой,
Их заботливо примет землица.
С благодарностью, чисто и  звонко,
Будут трели хрустальные литься.

И когда-нибудь, звездной дорогой,
Опустившейся к ним с небосвода,
Вдаль уйдут, глядя в души нам строго,
Парни те, из четвёртого взвода.

 

Не забудь меня…

 

Не летящий снаряд — звезда,

Это гром — не зениток вой.

Я — совсем еще молода,

Ты — пока что еще живой.

 

Это — белых акаций дым,

Майский дождь — не кровавый пот:

Был счастливым для нас таким

Сорок первый далекий год.

 

Закипал на жердёлах цвет,

И рвалась из земли трава.

Вижу я через столько лет

Как ты молод, а я — жива.

 

Через тысячи тысяч лун,

Через сотни веков,  эпох,

Сорок первый со мной июнь:

Перекресток людских дорог.

 

Мы вгрызались в земную твердь,

Мы держались,  чтоб не сойти.

Чтоб не выжить,  не уцелеть:

Чтоб собою закрыть, спасти.

 

А судьба,  как дано судьбе,

Раздавала свои благА:

Мне — Майданек, ну а тебе

Стала Курской петлей дуга.

 

Ты светил мне с небес звездой,

Провожая в последний путь.

Я кричала тебе: "Родной,

Не забудь меня,  не забудь!"

 

Я живу уж вторую жизнь,

Только, ведь,  все одно, в тисках.

В той — сраженья и рубежи,

В этой мне без тебя — тоска...

 

           ***

Переиграем, сбросим,

Перевернем назад.

Пусть будет снова осень,

Старый забытый сад,

 

Яблочных нот стакатто –

Вызревших, золотых.

От января девятый –

Лучший для нас двоих.

 

Что завязалось в мае –

Падает в листобой.

Вот уж и день растаял.

Где же ты ходишь, мой?

 

Жимолость шепчет тихо,

С ветром качаясь в такт:

«Ох, уже лихо, лихо,

Что разминулись так».

 

Ахнет далекий филин

Где-то на рубеже:

«Глупые… разрубили…

Не завязать уже…»

 

Вишня дрожит чуть слышно

Худшею из примет.

Как же такое вышло,

Что до тебя сто лет?...

 

Донское

 

«…А водицы лучше бы по кромку – юшка вполовину выйдет в пар» –

Красноперок, управляясь ловко, чистил краснощекий рыбовар.

 

В котелок бросал широкой пястью жменю соли, тайный корешок,

Принимал из стопочки: - «За снасти. За удачу» - добавлял еще.

 

Провисало небо черным брюхом, разливался над рекою гром –

Было рыбарю тепло и сухо под надежным лодочным горбом.

 

Разомлел в негаданном уюте, и тогда привиделось ему:

Разольется над Россеей смута – «ахнет», как ведется, на Дону.

 

На иконах лики станут строже, и застонут враз колокола.

Аль, он встать за Родину не сможет? Даром, что тринадцать мал мала…

 

Казака война закрутит крепко, да на третий выплюнет годок –

Не отсохнет родовая ветка, но замрет тринадцатый росток.

 

За мальцом жена погаснет тихо, словно б подгадает – на Покров.

Вот тогда хлебнет казаче лиха: во дому двенадцать сирых ртов.

 

Да живуче, знать, казачье семя – прорастет сквозь лютые года.

 Что же бьется, что стучится в темя? – по хребту дощатому вода…

 

Надо ж примерещиться такому – грудь казак покрестит не спеша,

Да, собрав улов, пойдет до дому. Лишь заплачет птица в камышах...

 

            * * *

Ты думаешь: «Зеленая река…»

И вот твоя прозрачная рука

Хватает за хребты крутые волны,

И раколовки пескарями пОлны,

И берега осокою остры.

Закусывая солнечной галетой,

Ты без остатка выпиваешь лето.

А если через луг, наперерез –

ПолнЫ дубы и сосны до небес.

 

Дубы полнЫ и сосны до небес:

Заступник твой, твоя обитель – лес.

И ты пойдешь сквозь ельник на осины,

Подумаешь: «Как, Господи, красиво!»

И кто-то с тонкой ветки подтвердит,

Что лучший день: настоянный, осенний.

Октябрь – твой приют, твое спасенье.

И тихо и покойно на душе,

Что все твое – оплачено уже.

 

Твое давно оплачено уже.

Метет зима холодное драже,

Ты дышишь над коричневою чашкой,

День нынешний как будто бы вчерашний.

А вьюговей январский за окном

С березами танцует по проселкам,

Все норовит пообниматься – к елкам,

И, заметавшись между старых груш,

Намается да и уснет к утру.

 

…Намаявшись, уснешь и ты к утру.

Как ни крути, а новый день – к добру:

Жердёлы* закипают белым цветом,

И сплетничают воробьи об этом.

Ещё про то, что майский день хорош,

Чтобы уйти и чтоб вернуться снова

Осокою, январским ветром, словом

Прозрачным, как зеленая вода.

И ты согласно улыбнешься: «Да…»

 

*Жердёла – плодовое дерево, разновидность абрикоса. Возможно различное написание и произношение слова в зависимости от особенностей местного диалекта

 

             ***

Ночь отпустит – устала.

Под звездою последней

Та, которой не стало,

Надевает передник.

 

И, ответственна в корне

В отношении к обеду,

Напечет новый вторник,

Сварит свежую среду.

 

Пересыплет подушки,

Перестелет постели.

Настежь форточки – душно,

Ведь февраль, в самом деле.

 

Настежь старые рамы –

Пусть быстрее завьюжит,

Чтобы тряпкой упрямо

Подоконник утюжить.

 

Чтоб скорее замерзнуть,

Задохнуться, погаснуть,

Чтобы было ненужно,

Чтобы стало неясно

 

Где под звонкие трубы

Он считает кварталы –

Тот, который не любит,

Ту, которой не стало…

 

Кормилица

 

Ветхой шалью годы нА плечи,

Дни пудовые – да тоньше волоса.

Ей бы кашу проливать с печи,

Иль под солнцем млеть зрелым колосом.

 

Ей бы пить кефир вдоволь сладенький,

Да чтоб косточки – да на подушечку,

А она в тулупе драном и в валенках

Тащит на базар моркву, зеленушечку.

 

Руки, рученьки... Вены синие...

А в виски тоска молоточками:

"Ведь была-то я раньше сильною,

Деток рОстила - сына с дочкою.

 

Дом плескался наш полной чашею,

Мужу я была справной жёнушкой.

Что же стало-то с жизнью нашею?

Да за что ж нас так, да об донышко?

 

В дальнем годе, в редкий паводок

Муж утоп, а я, бестолковая,

Познавала науку: сколько нАволок*

Может за ночь сгрызть баба вдовая.

 

А за ним отправился вслед и сЫночка:

В Чёрной Были сгорел яркой свечкою.

И теперь одна у меня кровиночка:

Дочка - досточка поперечная.

 

Горе горькое, счастье талое…

Дал Господь её в наказание.

Непутёвая, неудалая.

Знала б, будет так, я заранее

 

От рассвета до поздней ноченьки,

На пороге б лежала камешком.

Может быть, посмотрела б доченька?

Может быть, пожалела б мамушку?

 

И от первой хмелящей чарочки

Отказалась бы ради матери.

Каждый год по внучку в подарочек,

Стал бы дом самобранкой-скатертью!

 

Руки, рученьки... Вены синие...

Вены синие... Скулы битые...

Ведь была молодой, красивою,

А теперь, что петлёй обвитая.

 

Мне бы с мужем пора увидеться,

Да с сыночком на райской лавочке..."

И, вздохнув, побрела, кормилица,

Схоронив рубли под булавочку.

 

 Наволока* - наволочка

 

Нерожденный

 

… Процарапывал небо – смотрел на нее сквозь звезды.

Опускался пониже, луну пеленая в тучи.  

В тополях у подъезда тихонько укачивал гнезда:

 «Пусть поспит – не шумите!» И даже на всякий случай 

 

На излете июньской удушливой черной ночи  

Он плотнее зашторивал окна к рассвету ливнем. 

И когда уже больше терпеть не хватало мочи –  

То, легонько касаясь ее, замирал – счастливый.   

 

Он решил ей присниться на пятницу. Курам на смех…

Но он все же надумал: на среду присниться снова.

Только нынешним сонникам можно ли верить разве:

Все – сюрпризы да хлопоты, лишь про него ни слова. 

 

Вместе с нею петлял по июлю в широтах южных,

Переплыл через август он с нею легко и лихо.

И хотел стать: пока не любимым – хотя бы нужным:

Вместе с нею молчал, вместе с нею грустил он тихо.

 

И под топот осенних дождей по железной кровле

Намечтал он себе целый мир из тепла и света:

Чтобы в доме – уютно и чтоб у кровати – коврик,

Чтобы – санки зимой, и, конечно, Анапа – летом.     

 

…Перезревшее, падало солнце за край округи,

И отчаянно ветер держался как мог за кроны,

И в окошко больничное бились на свет пичуги:

«Нерожденый, не плачь! Нерожденный, не плачь! Нерожденый…»

 

 

Черемуха

 

… Уезжал за птицами, за песнями,
Чтобы получилось, чтоб сбылось.
Я кричала то, что лучше вместе нам,
Он шептал мне, что вернее — врозь.

Что еще не все дороги пройдены.
Брал с поклоном вышитый кисет.
Говорил, что выше нашей Родины
И милей меня на свете нет.

На коня запрыгивал ретивого.
Долго-долго в предрассветной тьме
Слышала: какая я красивая,
Что он не забудет обо мне.

Лучше бы меня кнутами высекли!
Бросили б в чертополох да в сныть!
Ветродуй хозяйничал на выселках,
Впору было вместе с ним завыть.

Ни отца не помнила, ни матери.
И в дожди, и в лютую пургу
Я стояла у дороги-скатерти
На траве, на листьях, на снегу.

Там, где столько жизней перехожено,
Там, где держат небо тополя,
Перепутье серое, дорожное —
Там врастала в эту землю я.

И когда на подвенечном кружеве
Каждый май считаю лепестки,
Я шепчу ему: мой милый, суженый,
Знай, что умирают от тоски…

                   ***

… А через строчку точно будет так:

Сначала — очень громко, после — мутно.

И вот уже, одетый в лучший фрак,

Ты в облаке устроился уютно.

 

По статусу: нектару до краев

Плеснет тебе кто, все-таки, повыше,

И будет вечность целую готов

Тихонько слушать и, конечно, слышать.

 

Как там, внизу, сквозь толщу «кучевых»,

Ты был ему, пожалуй что, собратом:

Иконою живою для живых

Единогласно выбранный когда-то.

 

И через атмосферные слои,

Хоть это удивительно и странно,

Сияют ослепительно твои

Святые лики с голубых экранов.

 

Расскажешь откровенно в этот час,

Когда еще такое может статься,

Как бил порой безжалостно Пегас

Копытом – беззащитного паяца.

 

Про все, что гениально схоронил

Под маскою смеющегося мима,

Про женщину, которую любил,

Но разменял на сотню нелюбимых.

 

Теперь и ты ей — двадцать пятый кадр.

И ты, конечно, можешь быть покоен.

Но почему же горек так нектар,

Тебе налитый щедрою рукою?

 

И станет тяжело и горячо,

Вдруг полыхнет на облаке соседнем,

А собеседник тронет за плечо,

И лист назад перевернет последний…

 

               ***

Ночь отпустит – устала.

Под звездою последней

Та, которой не стало,

Надевает передник.

 

И, ответственна в корне

В отношении к обеду,

Напечет новый вторник,

Сварит свежую среду.

 

Пересыплет подушки,

Перестелет постели.

Настежь форточки – душно,

Ведь февраль, в самом деле.

 

Настежь старые рамы –

Пусть быстрее завьюжит,

Чтобы тряпкой упрямо

Подоконник утюжить.

 

Чтоб скорее замерзнуть,

Задохнуться, погаснуть,

Чтобы было ненужно,

Чтобы стало неясно

 

Где под звонкие трубы

Он считает кварталы –

Тот, который не любит,

Ту, которой не стало…

 

Живи!

 

Он умер. И только большая трава
Шумела и пела, свежа и жива.
И правом, ей данным разумным Творцом,
Смыкалась над павшим прощальным венцом.

Он умер. А солнце входило в зенит.
И свет проливало, что землю хранит.
И мир целовало в головки цветов,
Решительно сбросив туманный покров.

В цветочных кувшинах купались шмели,
И теплые струи по стеблям текли.
И в знак урожайных грядущих побед
Земля выпивала живительный свет.

Он думал, что умер. Он знал, что ушел.
И было уже где-то там хорошо.
Без страха и боли, без слез, без потерь,
Он верил, что станет свободен теперь.

Но что-то мешало... Возможно, трава,
Кричавшая очень бестактно: "Жива!"
А, может быть, птица с зеленым хвостом,
Что вдруг над страдальцем зависла крестом.

Он вспомнил, что любит малину и мед,
Что кто-то в него очень верит и ждет.
И как же теперь без него соловьи…
Высокое небо качнулось: "Живи!"

 

Именины

 

Октябрь. Восьмое. Краснеют осины,

Стучится в калитку простуженный ветер.

У Веры Смирновой в четверг именины.

Ох, как же некстати ей праздники эти!

 

Управиться нужно до снежного пуха:

Того и гляди – занесет огороды.

Не балует яйцами больше пеструха:

Ей две пятилетки – немалые годы.

 

Окошки отмыть до зеркального блеска

Для Веры Петровны, конечно, задача.

Вот был бы сынок – помогла бы невестка,

Да только Господь все управил иначе…

 

Работы хватает: почистить дорожки,

Проверить запасы капусты и лука,

Свеколки, морквы и любимой картошки.

Хотя едоков: кУра, кот, да старуха.

 

И скоро продрогнет по этой погоде

Ветшающий дом без хозяйского глаза.

Хозяин-то помер в Покров в прошлом гОде.

Вот так: именины и пОмины сразу.

 

И вечер вплетая в худую косицу

Тихонько заплачет она под иконой.

И к мужу у Боженьки будет проситься,

Припав к образАм головою склоненной…

 

                  ***

... Я все равно уеду в Монтеррей –
Из сирых зим в живительное лето.
Отстукивать ладошкою хорей,
И чистить яйца в старую газету.

Пусть проводник с хроническим «амбре»,
Пускай кромсают тишину соседи,
Титан, что старец чинный в серебре,
Горячего покоя мне нацедит.

И я ко всем терпима и светла,
Дорожные просеиваю байки.
Жизнь полетит чужая у стекла:
Кресты, церквушки, домики, сарайки,

Веселые зеленые сады –
То вырастут, то словно бы усохнут.
И звезды самой первой чистоты
В открытые заглядывают окна.

Конечно, транспорт выбран сгоряча –
Всего вернее было б самолетом.
И вот уже закат внизу зачах
И рядышком посапывает кто-то.

Меня двукрылый тоже укачал,
Меж облаков проскальзывая ловко,
Чтоб больше не рыдала по ночам
Уставшая несчастная Дюймовка.

И чтоб уже не помнить поутру
Цифирей, завязавшихся узлами.
Неси, неси меня крылатый друг,
Неси скорей к моей любимой маме!

Она, конечно, там. Уже давно.
Печет мне сны про жизнь и про другое.
Я в Монтеррей уеду все равно,
Ведь слово-то красивое какое...

 

 

Таня

 

«Мама, посмотри какое солнце!

Видишь, оно падает в Неву.

Если мне спасать его придется,

Я тебя на помощь позову!

 

Правда, что оно сейчас похоже

На большой, румяный, вкусный блин?

И на леденец немного тоже,

Жалко только, что всего один.

 

Вот бы шоколадную конфету

И хрустящей булки с молоком,

Чтоб быстрее наступило лето

И чтоб наш не разбомбили дом».

 

Голос рвался раненною птицей,

Бился в крест бумажный на окне,

И смотрели с фотографий лица

Молодых, подаренных войне.

 

Под худым, протертым одеялом,

Посильней зажмуривши глаза,

Девочка в отчаянье шептала.

Бушевала за окном гроза

 

И над непокорною рекою,

Обнимая вензеля оград,

Плакала рубиновой тоскою,

Глядя на суровый Ленинград.

 

Сквозь печалью зАлитые стекла,

Разрывая цепь голодных дней,

Первый луч – беспомощный и блеклый

Проскользнул. Из призрачных теней

 

Выступили обреченной горкой

У буржуйки старенькой  тома.

И казалось, что под шепот горький

Уползала навсегда зима.

 

Сколько же забрать она успела,

Бросить в топку алчную: в войну!

Девочка, слабеющая, села,

Протянула руку. Тишину

 

Только сердце, как набат, взрывало,

Сердце, не изведавшее грез.

Девочка беззвучно закричала,

А потом заплакала без слез.

 

И писала, плохо понимая,

Тонкою, дрожащею рукой:

«Мамы нет… тринадцатое мая…»

И помедлив: «Год сорок второй…»

 

Беззащитные страницы раня,

Вывела на красной полосе:

«Из живых осталась одна Таня».

И ещё… Что умерли-то все…

 

Май другой, Победой трудной пьяный,

Встретил долгожданную весну.

И народ, немыслимо упрямый,

Выиграл великую войну!

 

И опять весна! И скольких в мире

Танями девчонок назовут!

Только вот в большой своей квартире

Савичевы больше не живут.

 

У Вас недостаточно прав для добавления комментариев. Вам необходимо зарегистрироваться.