Есть "Просветление"! Вышла в свет книга избранного Анатолия Аврутина

Автор: Анатолий Аврутин

  В белорусском книгоиздании произошло событие, которое без всяких преувеличений можно назвать знаковым. Государственное издательство "Народная асвета" в соответствии с государственной же программой книгоиздания в стране, выпустило в свет массовым по нынешним временам тиражом --2100 экземпляров, книгу избранного одного из самых ярких русских поэтов современности Анатолия Аврутина "Просветление". 

Превосходно изданный сборник, в котором почти пятьсот страниц, включает практически все лучшее из созданного поэтом за четыре с лишним десятилетия творческой деятельности, новые стихи, стихи юношеской поры, ранее не включавшиеся ни в одну из книг автора, а также многочисленные переводы шедевров мировой лирики на русский язык -- от творчества поэтов Античности до современных белорусских мастеров слова. Предисловие к "Просветлению" написал один из самых авторитетных литературных критиков России Вячеслав Лютый (Воронеж).

Издание предназначено для библиотек страны и поступит практически в каждую из них.

 Поздравляя не только самого автора, но и всех тех, кто позаботился о выпуске в свет этой замечательной книги, представляем читателям подборку стихов Анатолия Аврутина из этого сборника.

 


 

 

                 ***

 ...Наш примус всё чадил устало,

Скрипели ставни… Сыпал снег.

Мне мама Пушкина читала,

Твердя: «Хороший человек!»

Забившись в уголок дивана,

Я слушал -- кроха в два вершка,--

Про царство славного Салтана

И Золотого Петушка…

В ногах скрутилось одеяло,

Часы с кукушкой били шесть.

Мне мама Пушкина читала --

Тогда не так хотелось есть.

Забыв, что поздно и беззвёздно,

Что сказка -- это не всерьез,

Мы знали -- папа будет поздно,

Но он нам Пушкина принес.

И унывать нам не пристало

Из-за того, что суп не густ.

Мне мама Пушкина читала --

Я помню новой книжки хруст…

Давно мой папа на погосте,

Я ж повторяю на бегу

Строку из «Каменного гостя»

Да из «Онегина» строку.

Дряхлеет мама… Знаю, знаю --

Ей слышать годы не велят.

Но я ей Пушкина читаю

И вижу -- золотится взгляд…

 

                            ***

                   Николаю Рубцову

 

Не брести, а скакать

                   по холмам помертвелой Отчизны,

На мгновенье споткнуться, ругнуть поржавелую гать,

Закричать: «Ого-го-о…»,

                            зарыдать о растраченной жизни…

Подхватиться и снова куда-то скакать и скакать.

 

Только стайка ворон

                            да вожак ее странно-хохлатый

Будут видеть, как мчишься, как воздух колеблет вихры…

Да забытый ветряк,

                            будто воин, закованный в латы,

Тихо скрипнет крылом… И опять замолчит до поры.

 

Только черная рожь

                            да какая-то женщина в белом,

Что остались одни одиноко под небом стоять,

Могут встретить коня

                            вот с таким седоком неумелым --

Он кричит против ветра, но мчится опять и опять.

 

Завтра солнце взойдет,

                            из-за тучи восторженно брызнет.

И никто не припомнит, ловя озорные лучи,

Как нелепый седок

                            среди ночи скакал по Отчизне,

И рыдал…

         И метался…

                            И сгинул в беззвездной ночи.

 

      Родина

 Родина --это когда бескрыл,

Но все равно летишь.

Родина --это святых могил

Предгрозовая тишь.

 

Родина, это когда бредешь,

К истине путь ища.

Родина --это когда хлебнешь

Маминого борща…

 

Родина --это любимых книг

Стершийся переплет.

Родина --это лебяжий крик,

Если подругу -- влёт…

 

Родина --это смолистый дух

В бане, где благодать.

Родина --то, что не смеешь вслух

Родиною назвать…

 

                  ***

 И снова играют… Не Баха, а Верди,

И снова полтакта прослушать боюсь.
И как-то вмещаются в левом предсердье

И Черная речка, и Белая Русь.

 

Кого-то обнимут, кого-то проводят,

Кому-то велят: «Навсегда позабудь!..»

Но что-то висит роковое в природе,

Но что-то мешает дышать и уснуть.

 

В душе наступает пора винограда,

Где горькую косточку тянет сглотнуть,

И звездная цветь вознесенного сада

Вплетается в Млечный израненный Путь.

 

Пусть Верди играют, я слушаю Баха.

Светает… И звездная пыль в волосах.

Рокочут раскаты… И парень-рубаха

В поход выступает на всех парусах.

 

 

                ***

 Александру Темникову

 

Спешите медленнее жить --

Пока глаза глядят лукаво,

Пока походка величава…

Спешите медленнее жить.

 

Спешите медленнее жить,

Еще в себе не сомневаясь,

В зрачках любимых отражаясь…

Спешите медленнее жить.

 

Спешите медленнее жить

Покуда под ногами тропка,

Пока идется не торопко --

Спешите медленнее жить.

 

Спешите медленнее жить,

Пока гнездо под крышей вьется,

Покуда жизнь не оборвется --

Спешите медленнее жить.

 

            ***

      Памяти отца

             1

 Родина… Родители… Рожденье…

Рожь… Россия… Розвальни… Росток…

Роковое слов кровосмешенье,

Роковое чтенье между строк.

 

Сызмалу я нет, приучен не был

Трепетать от трелей соловья…

Грозовая утренняя небыль,

Роковая Родина моя.

 

Но уже тогда я чуял кожей

С родником и рощицею связь,

С драною кошелкой из рогожи,

Где ромашка робко привилась.

 

Жизнь вносила росчерком неровным

Правки в мельтешенье лет и зим.

Не бывает кровное -- бескровным,

Не бывает отчее -- чужим!

 

Папы нет… Никто не молвит: «Сынку,

Знай свой род и помни про него!..»

Поздняя слезинка, как росинка…

Робкий свет… И больше никого…

 

                  2                                

Кто во гробе?.. -- Папа мой лежит,

А вокруг -- гвоздики да мимозы…

Мама бы заплакала навзрыд,

Но давно уж выплаканы слезы.

 

Пусть Всевышний так провозгласил --

Папа вскрикнул… Сбросил одеяло…

Мама б молча рухнула без сил,

Но давно уж силы растеряла.

 

Стылой прелью тянет от земли…

Что же ты наделал, святый Боже?

Маму б в черном под руки вели,

Но она давно ходить не может.

 

Лишь бессильно смотрит и молчит…

Снег на веках папиных не тает…

И невольно плачется навзрыд,

И под горло вечность подступает…

 

                 3

 Детство… Палочки, буквы, счёты,

Хитрый соседский кот.

Папа скоро придет с работы,

Мама блины печет.

 

С папой рядом -- никто не страшен,

С мамой -- светлее свет.

Есть морковка… И быт налажен.

Жалко, картошки нет.

 

«Сам читаешь? Заплакал? Что ты?--

Девушка оживет…»

Папа скоро придет с работы,

Мама блины печет.

 

Две липучки… А на карнизе

Ткет свою сеть паук.

«Вдруг к Октябрьским цены снизят,

«выбросят» масло вдруг?..»

 

Детство, где ты? В сто тысяч сотый

Раз про себя шепчу:

«Папа, папа, вернись с работы…

Мама, блинов хочу…»

 

                       4

Гудки паровозов… Проблем миллион…

Но я получал, хоть проказник,

Конфеты «Ромашка», конфеты «Цитрон»

И «Мишка полярный» -- на праздник.

 

Пока из разрухи вставала страна,

Погибших запомнив едва ли,

Мой батя нарочно не ел допоздна,

Чтоб съели мы что-то вначале.

 

Все деньги у мамы… Но все-таки он

Твердил: «Без подарка негоже!..»

В кармане шинели -- «Ромашка», «Цитрон»

И «Мишка…» -- подавленный -- тоже.

 

Все помнится -- эта большая рука

И килька с картошкой на ужин…

Мы знали -- родная страна широка,

Нам берег турецкий не нужен…

 

Давно мое детство -- не явь и не сон,

Но в память вошли благодарно

Конфеты «Ромашка», конфеты «Цитрон»

И «Мишка…» И «Мишка полярный»…

 

            ***

 Если вдруг на чужбину

заставит  собраться беда,

Запихну в чемодан,

к паре галстуков, туфлям и пледу,

Томик Блока, Ахматову…

Вспомню у двери: «Ах, да…

Надо ж Библию взять…»

Захвачу и поеду, поеду.

 

Если скажут в вагоне,

что больно объемист багаж

И что нужно уменьшить

поклажу нехитрую эту,

Завяжу в узелок

пестрый галстук, простой карандаш,

Томик Блока и Библию --

что еще нужно поэту?

 

Ну а если и снова

заметят, что лишнего взял:

«Книги лучше оставить…

На этом закончим беседу…»

Молча выйду из поезда,

молча вернусь на вокзал,

Сяду с Блоком и Библией…

И никуда не поеду.

 

                  ***

 

В годы войны на территории Беларуси

фашисты создали 14 лагерей, в которых

полностью забирали кровь у детей,

переливая ее своим раненым. Тела детишек сжигали.

 

--Я з Крыніц… Жыва пакуль*…

Зваць Алеся.

--З Докшыц я… А ты адкуль**?

--Я з Палесся…

 

Кровь возьмут до капли, всю,

Без разбору.

Было б восемь Михасю,

Шесть -- Рыгору.

 

А Алесе скоро семь…

Время мчится.

Было б лучше им совсем

Не родиться.

 

Горе-горюшко родне…

Крови алость,

Что немецкой солдатне

Доставалась.

 

В госпитальной чистоте

Бывшей школы

Перелили в вены те

Кровь Миколы.

 

Заживляла след от пуль

Кровь Алеси,

Что шептала:

--Ты адкуль?

Я -- з Палесся…

 

И фашист, набравшись сил,

Встав с кровати,

Нет, не «мутер»*** говорил,

Плакал: «Маці…»

 

И не мог никак понять,

Хромоножка,

Почему назвать кровать

Тянет «ложкам»****?

 

Ведь не знал он этих слов…

Как, откуда

У немецких докторов

Вышло чудо?

 

Не понять ему -- бандит--

В мракобесье:

Кровь Миколы говорит,

Кровь Алеси…

 

 *Пакуль (бел.) -- пока

** Адкуль (бел.) -- откуда

***Мутер (нем.) -- мама

****Ложак (бел.) -- кровать

У Вас недостаточно прав для добавления комментариев. Вам необходимо зарегистрироваться.