ЗАПАДНАЯ РУСЬ

Рубеж Святой Руси в прошлом, настоящем и будущем

Роль графа М. Н. Муравьева в русско-польском споре об идентичности Северо-Западного края Российской империи. Часть первая.

| Часть I | Часть II |Часть III |
                   Все главы


Кто всю ответственность, весь труд и бремя
Взял на себя в отчаянной борьбе —
И бедное, замученное племя,
Воздвигнув к жизни, вынес на себе?

 Ф. И. Тютчев

 

 1.     Как изучать управленческую практику графа Муравьева?

Личность и деятельность Виленского генерал-губернатора М. Н. Муравьева в последнее время вызывает все больший исследовательский интерес у отечественных и зарубежных историков. Ученые рассматривают различные аспекты жизни и деятельности этого выдающегося российского реформатора, который прославился своим решительным подавлением польского восстания и глубокими преобразованиями в Северо-Западном крае Российской империи в 1863-1865 гг[1].

Всего лишь два года Михаил Николаевич Муравьев управлял  обширным Северо-Западным краем, но это короткое правление превратило регионального администратора обширной империи в политика национального масштаба, навсегда вошедшего в историю России, Литвы и Белоруссии. М.Н. Муравьева благословлял митрополит Московский Филарет (Дроздов), а поэт Ф. И. Тютчев посвятил ему замечательные  стихи.  Его как «истинно русского государственного деятеля» глубоко почитало местное православное духовенство и митрополит Литовский Иосиф Семашко, а император Александр II называл графа Муравьева «гениальным человеком».  Виленский генерал-губернатор был объектом поклонения белорусских крестьян, которые видели в нем «заступника», подлинного освободителя от экономического гнета польских панов. Крестьяне с любовью называли его «батька Муравьев», строили церкви и часовни в честь небесного покровителя М.Н. Муравьева, архистратига Михаила[2].

Но он же являлся средоточием ненависти политических врагов Российской империи – польских националистов и русских революционеров. На него ополчились герценовский «Колокол», сановные либералы и «космополиты», но для российского общества, славянофилов и М.Н. Каткова виленский генерал-губернатор стал живым символом русского патриотизма и жертвенного служения Отечеству[3]

По степени почитания и ненависти из российских реформаторов второй половины XIX - начала XX вв. М. Н. Муравьева можно сравнить только с П. А. Столыпиным. Оба  вызывали у своих политических врагов страх, злобу и смертельную ненависть. Достаточно вспомнить созданный националистами и либералами зловещий образ «Муравьева-вешателя» или оскорбительный кадетский ярлык – «столыпинский галстук», бомбы и пули террористов, направленные в строителя «Великой России». Оба были  ревностными служителями закона, имперскими государственниками и защитниками интересов русского (белорусы и малороссы) населения Северо-Западного края. Оба удостоились величественных памятников, созданных на народные пожертвования. Памятник графу М. Н. Муравьеву был торжественно открыт в Вильно в 1898 г., премьер-министру П. А. Столыпину в Киеве в 1913 г. Нельзя не вспомнить и Музей графа М. Н. Муравьева, который начал свою работу в Вильно в 1901 г.

Схожа их посмертная судьба после падения Российской империи. События Первой мировой войны и российской революции уничтожили зримую память об этих выдающихся деятелях российской и белорусской истории. Личности и деяния великих реформаторов, регионального и всероссийского, одного, усмирившего локальный польский мятеж, другого – российскую революцию, подверглась шельмованию и жесткой идеологической  критике в советской историографии, в учебниках для средней и высшей школы и в публицистике.

Только после краха советского государства впервые за много десятилетий появилась возможность научного исследования исторического наследия, оставленного нам этими выдающимися политическими деятелями Российской империи. В этот период начинает формироваться новая, стремящаяся к научной объективности российская историография о личности и политической деятельности П. А. Столыпина. Под влиянием книг А. И. Солженицына и политических обстоятельств последних лет, произошли значительные перемены в историческом сознании власти и общества. В результате, как и сто лет назад, на народные деньги вновь сооружены памятники великому сыну России в Саратове и Москве. Стопятидесятилетие со дня рождения П. А. Столыпина в 2012 году было торжественно отмечено на высшем официальном уровне.

Однако в современной Беларуси, на территории которой благотворные результаты реформаторской деятельности виленского генерал-губернатора проявились наиболее зримо, и официальные власти, и большая часть историков по-прежнему навязывают обществу негативную мифологию о “русификаторе” и “вешателе” Муравьеве.

В этой связи можно с уверенностью констатировать, что новая “национальная” историография, пришедшая на смену советской, так и не вышла за пределы примитивных идеологических интерпретаций событий, происходивших в Северо-Западном крае в 1863-1865 гг.[4]. Если говорить о содержаний этих интерпретаций, они, в зависимости от позиции авторов, основываются либо на постулатах бюрократического национализма, официально именуемого “идеологией белорусского государства”, либо на идеологии белорусского этнического национализма, которую исповедует радикальная, русофобски настроенная оппозиция, и сочувствующая ей часть исторического сообщества.

Например, для последних характерно особое идеологическое видение событий и процессов, которые рассматриваются с позиций изобретенного политического конфликта, существовавшего, якобы, между «самостоятельным белорусским этносом» и Российской империей. Для этого используется термин «русификация», историческое содержание которого интерпретируется в соответствии с современными националистическими воззрениями авторов. Для описания феномена «русификации» в «национальной» историографии, за небольшими исключениями, используются эмоционально насыщенные определения -  насильственная, фронтальная, тотальная и т.д.[5] Русификация осмысливается и подается читателю как принудительная ассимиляция белорусов, осуществляемая Россией с целью превращения их в великороссов[6].

В результате «угнетенный» белорусский народ, стал жертвой не только имперской колониальной эксплуатации, но и подвергся этническому насилию со стороны императорской России. Соучастником этого тяжкого этнокультурного преступления националисты назначают Православную церковь, которая, по их мнению, явилась послушным орудием «царизма» в деле денационализации белорусов.

Нельзя не заметить, что «национально свядомым» историкам трудно примириться с результатом собственного идеологического творчества. Их притягивает, и одновременно отталкивает ими же созданный образ «Беларуси» как несчастной жертвы имперского российского деспотизма. Неудивительно, что фантомные боли творцов и носителей идей белорусского этнического национализма стали врачеваться с помощью анестезирующей героической мифологии[7].

Так, польское восстание 1863 г. на территории Северо-Западного края теперь трактуется как выдающееся событие белорусской истории[8]. При этом происходит обычная для «национально свядомой» историографии подмена понятий и этнокультурных маркировок. Оказывается, что в польском восстании, направленном на восстановление независимой Речи Посполитой в границах 1772 г., преследовались «белорусские национальные» цели. «Национальные» в данном контексте следует понимать как государственные, то есть цели создания белорусской государственности.  Неудивительно, что некоторые, наиболее «свядомые» историки, пошли дальше и преподносят разрозненные выступления отрядов польско-католической шляхты, как «национально-освободительное» восстание белорусского народа против российских угнетателей.

Их небогатое воображение, распаляемое воинствующей русофобией, порождает фантастические образы героических белорусов, которые бросили смелый вооруженный вызов своему всесильному национальному  угнетателю – Российской империи. Народным вождем антироссийской борьбы белорусов назначается поляк К. Калиновский, скромная политическая роль которого в качестве деятеля польского революционного подполья, раздувается до гротескных, буффонадных размеров.

И этому явлению есть вполне рациональное объяснение. Националистам, как историкам, так и оппозиционным политикам, нужен яркий, привлекательный образ «героя», который можно преподнести в качестве общенационального символа, способного объединить эту разношерстную публику на почве агрессивной русофобии и радикальных антироссийских настроений. Если в современной Украине эту роль успешно выполняет фигура националиста Степана Бандеры и его соратников, то в Беларуси торжественная презентация подобного персонажа в качестве общенационального «героя» неизбежно вызовет негативную реакцию, как общества, так и властей. Привлекать в качестве объединяющих символов нации «героев» - националистов, сотрудничавших с нацистами во время оккупации страны, - политически проигрышный вариант. Но политическая нужда в таких «героях», призванных исполнять историческую роль великих предтеч, этаких отцов-основателей современной нации, всегда есть и, зачастую, нужда острая. Коли нет своих, этнически безупречных «героев», в таковые верстаются «герои» иноэтничные.

Теперь понятно, почему идейно-символические и мобилизационные функции, которые у националистов украинских традиционно выполняет образ Степана Бандеры, белорусские националисты возложили на польского революционера Константина Калиновского. Да и наследие, оставленное последним, было, с их точки зрения, вполне подходящим - апология революционного террора, социальный и политический популизм, русофобия и симпатии к унии. Благо, и стараться в создании образа нужного им «героя» не было никакой надобности. Белорусская советская историография вкупе с местной творческой интеллигенцией давно справились с этой несложной задачей. О «пламенном революционере» Калиновском было написано в учебниках и популярных книжках, о нем снят фильм-агитка, созданы скульптуры и написаны картины, выдержанные в лучших традициях социалистического реализма. Одним словом, идейно-художественный миф о белорусском «революционном демократе» был уже сотворен, оставалось только его «национально» обновить и творчески использовать.        

Героизация польско-католического восстания, откровенная фальсификация его политических целей, подмена этнической маркировки лидеров и участников, (польскую шляхту называют белорусской) не столь безобидны, как это может показаться неискушенному читателю. 

В националистической интерпретации восстания и в образе Калиновского, воссозданном современными историками-националистами,  ярко выразилась социальная и нравственная патология «свядомой» белорусской историографии. Современному белорусскому обществу навязывают заимствованную и совершенно чуждую ему польскую революционную мифологию о событиях 1863 года, (за нашу и вашу свободу!) которую, ничтоже сумняшеся, выдают за подлинно научную интерпретацию фактов белорусской истории. Однако, подобные приемы свидетельствуют лишь о творческой несостоятельности авторов исторических и пропагандистско-коммерческих опусов. Что же касается патологии, то она начинается там, где восхваляется насилие на том лишь основании, что оно «революционное» и «национально-освободительное». Патология в том, что террор, убийства невинных людей во имя революционных или национальных целей преподносятся обществу как благое дело, достойное восхищения. Патология – в циничном равнодушии к многочисленным жертвам польского революционного террора. Патология в том, что, террористы-революционеры, по закону заслужившие виселицу, превозносятся как национальные «герои».

В основе этих патологических явлений в «национально свядомой» историографии – бездумное и безнравственное преклонение перед революцией, будь она польская или «социалистическая». Впрочем, как не преклониться перед революцией или восстанием, если на них подспудно проецируются заветные чаяния националистов, всегда составлявших незначительное меньшинство белорусского народа. Захватить власть над большинством и навязать ему свою ущербную идеологию, в этом цели и революционеров, и националистов неизменно совпадают.      

Неудивительно, что поражение польского восстания преподносится как трагедия белорусского народа. Но логика героико-националистического мифа берет свое. Согласно ей, белорусы не смирились с поражением и продолжили «национально-освободительную» борьбу «за волю и лучшую долю», но уже в русле общероссийского революционного движения. В конечном итоге, угнетенный, но не сломленный русификацией «самостоятельный белорусский этнос» в самоотверженном противостоянии с кровавым «царизмом» трансформировался в нацию и обрел государственность в форме Советской республики[9].

 Разумеется, что при таком специфически «национальном» видении истории негативный образ М. Н. Муравьева, созданный в белорусской советской историографии, не мог кануть в лету вместе с социализмом, а только претерпел известную идеологическую трансформацию. Бывший классовый враг и реакционер Муравьев превратился во врага национального «возрождения» белорусского «этноса». Иными словами, обрел вторую политическую жизнь под пристрастным пером «свядомых» белорусских историков и коммерчески активных сочинителей.

Столь обширный пассаж, отличный по форме и стилю от необходимой в данном случае академичности, понадобился автору для того, чтобы обосновать свой методологический выбор, необходимый для изучения заявленной темы. Учитывая распространенную практику «национализации» белорусской истории и, в частности, отмеченные выше идеологические интерпретации событий 1863-1865 гг. в Северо-Западном крае, автор предлагает использовать инструментарий и концептуальные подходы, которые не позволяют заподозрить его в какой-либо идейной пристрастности. Речь идет о попытке применения теории и методов исследования, характерных для практики изучения проблем «внутренней колонизации»[10].

Новый ракурс исследования, позволяющий выяснить сущность отношений, которые складывались в Северо-Западном крае между российским государством, польско-католическим меньшинством и православным крестьянским большинством, представляется научно продуктивным. Вопрос об идентичности Северо-Западного края, ставший предметом русско-польского спора, является многоаспектным, так как имеет в своей основе сложный комплекс политических, этнокультурных, конфессиональных и социально экономических отношений. В этой связи, изучение трансформаций, которые претерпели указанные отношения в результате реформ М. Н. Муравьева, получает необходимое теоретико-методологическое обоснование в опыте современных исследований  «внутренней колонизации России». Установленный ракурс исследования позволит также выявить специфику тех принципиальных перемен, которые внес М. Н. Муравьев в практику управления Северо-Западным краем, осмыслить и оценить результаты его реформаторской  деятельности[11].

2.      Так кто же жил, и кто господствовал в Северо-Западном крае Российской империи?  

Включение в состав Российской империи белорусско-литовских земель, находившихся на её западных окраинах, на протяжении XIX − начала XX вв. сопровождалось сложной борьбой за установление политических, конфессиональных и этнолингвистических  границ. Результаты этой борьбы должны были определить принадлежность территории и населения этих земель либо к Речи Посполитой, либо к Российской империи.

Этот регион имел особое геополитическое значение для противоборствующих сторон – российского правительства и польского национального движения. После Царства Польского, Северо-Западный край был вторым по значимости центром польского сепаратизма в Российской империи. Территория региона находилась на стыке цивилизаций, культур, религий и этнических групп. В этом цивилизационном пограничье встречались «западные» культуры – польская и литовская – с культурами «восточными» – русской, белорусской и малороссийской. Здесь в сфере образования и коммуникаций сталкивались кириллица и латиница, что усиливало дифференциацию между культурами и конфессиями. Все эти факторы придавали Северо-Западному краю своеобразие и уникальность, осложняя решение вопроса об определении его идентичности.

Представления о польской идентичности Литвы и Белоруссии, бытовавшие в то время среди российской элиты, определялись не только исторической принадлежностью этого региона к Речи Посполитой. Местная элита –  дворянство и католическое духовенство − состояла в основном из поляков и ополяченных белорусов и литовцев. Её численность не превышала 6 % населения западных губерний, но польское меньшинство занимало при этом доминирующие позиции в Северо-Западном крае Российской империи[12]. Привилегированное дворянское сословие в Северо-Западном крае состояло  из магнатов, крупных помещиков и многочисленной мелкой шляхты, “паўпаночкаў”, или иначе “падпанкаў”[13].

Находясь в абсолютном меньшинстве, дворяне - этнические поляки и ополяченная шляхта составляли, тем не менее, 85% помещиков Виленской, 95% Гродненской, 78% Ковенской и 94% Минской губернии.[14]

Утратив в 1772−1795 гг. политическую власть над белорусскими и литовскими землями, магнаты, помещики и часть шляхты приобрели в Российской империи привилегированный статус дворянства, сохранив своё социально-экономическое, религиозное и культурное господство над белорусским и малороссийским (до 1861 г. крепостным) населением края[15].

Как отмечал известный российский славяновед А. Ф. Гильфердинг: «Источник польского вопроса находится в западных губерниях, в господстве там польского шляхетского меньшинства над русской народностью… Прямым следствием такого положения дел было то, что горсть "чужеземцев" и отчасти туземцев, перешедших в их лагерь, в течение большей половины текущего столетия с напряжённой энергией и успехом работала в русском крае во имя Польши и для Польши, работала во всех сферах его политической жизни: религиозной, учебной, административной, экономической и общественной. Польская среда пользовалась всеми преимуществами русского привилегированного сословия и в то же время враждебно относилась ко всему русскому»[16].

Органами реализации сословных привилегий дворянства являлись, согласно закону, их губернские корпорации[17]. Учитывая, что в губерниях Северо-Западного края большинство дворян являлись поляками, эти элитные корпорации, как органы сословного самоуправления, становились официальными представителями интересов польских этнических сообществ перед Российским государством. И хотя дворянские губернские корпорации не имели права заниматься политическими вопросами, в ноябре 1862 г. Минское дворянское собрание выразило желание представить Александру II адрес, в котором говорилось о необходимости присоединить Минскую губернию к Царству Польскому. Планировалось представить такие же адреса во всех губерниях края[18]. Сословную и национальную солидарность продемонстрировало и дворянство Царства Польского, которое в сентябре 1862 г. заявило, что оно «до тех пор будет действовать против русского правительства, пока последнее не соединит с Царством Польским Литву, Белоруссию, Волынь, Подолию и Малороссию»[19].

Таким образом, польское дворянство накануне восстания 1863 г. недвусмысленно заявляло правительству, что идентичность региона не русская, а польская, и это обстоятельство требует воссоединения его с этнической Польшей.

Дворянство Северо-Западного края  испытывало крайнее недовольство действиями правительства и генерал-губернатора В. И. Назимова, причиной которого было освобождение крестьян от крепостной зависимости. По словам А.В. Белецкого: «Более чем когда-либо оно находило желательным присоединение западных губерний России к Царству Польскому и объединение этих двух частей империи одинаковыми законами и учреждениями. При этом и освобожденные крестьяне не могли ускользнуть из-под власти помещиков»[20].

Виленский генерал-губернатор В. И. Назимов наложил запрет на инициативу местного польского дворянства. Но это не остановило начавшуюся борьбу польских дворян за «польское достояние», коим они считали земли Западного края[21]. Выход из сложившейся ситуации, который предлагал Назимов,  заключался в том, что в борьбе с польским дворянством правительству следует опереться на «народ», то есть, местное сельское население, русское по этническому происхождению.  Для этого, по мнению генерал-губернатора, необходимо было предпринять решительные меры «к скорейшему разрешению крестьянского вопроса», и к организации в крае как можно большего числа народных школ.

С развитием народного просвещения  Назимов связывал  надежды на «нравственное возрождение» крестьянского населения, освобождение его из-под нравственного гнета «польского элемента». «Вследствие преимуществ и привилегий, которыми исключительно пользовались члены польской народности, - писал он в апреле 1863 г., - слово «поляк» сделалось синонимом помещика, дворянина, человека образованного, пользующегося доверием общества и кредитом правительства, человека светского и благовоспитанного; и на той же самой почве слово «русский», с одной стороны, стало синонимом холопства, рабства, неволи под властью Польши, нищеты, грубости, невежества, отчуждения, презрения, ничтожества относительно к Польше и ее духовенству»[22].

Таким образом, социальный критерий принадлежности к высшему дворянскому сословию, выступал в качестве маркера престижной  этничности, обладавшей экспансионистской энергией и статусным превосходством над всеми этническими сообществами Северо-Западного края. Неудивительно, что и многие представители высшей российской бюрократии воспринимали идентичность края в качестве польской, традиционно исходя  из этнической маркировки его дворянской  элиты[23].

Для представителей западнорусской интеллигенции вопрос о том, почему возникла эта аберрация политического зрения, решался без затруднений: «Единственной причиной, по которой Северо-Западный край считался краем польским, было то обстоятельство, что польское меньшинство в лице помещиков стояло впереди всего общества и заслоняло собой от невнимательного взора русское большинство. Образование, богатство, власть, влияние – все было в польских руках и придавало польский облик всему краю»[24]

Мнение правящей элиты  об исторически обоснованном праве Польши на земли Северо-Западного края было вызвано также практическим отсутствием трудов российских исследователей по истории Белоруссии и Литвы в период Нового времени. В первой половине XIX российская историография располагала лишь небольшим количеством работ по истории этого региона, которые относились, в основном, периоду Древней Руси[25].

В тоже время издавались работы польских историков, которые, по словам А. И. Миловидова, стремились «посредством архивных документов доказать, что Северо-Западный край издавна был польский, для чего даже документы, написанные на древнем западно-русском языке, передавались в польской транскрипции, так что они производили впечатление польских документов. … Надо прибавить к этому, - пишет далее Миловидов, -  что все напоминавшее в этом крае о первоначальном русском корне, о расцвете православия, о первом насаждении русской культуры, - было или уничтожено, или намеренно обращено в жалкие развалины. Не удивительно, поэтому, что целые поколения воспитывались в убеждении, что этот край польский и должен принадлежать Польше.

Нельзя также удивляться, что даже русские ученые первой половины прошлого столетия имели чрезвычайно смутное представление об историческом положении и племенном составе Северо-Западного края. Считая Западно-Русский край чуждым России по племени и вере, легко было и притязания на него русских считать незаконными»[26].

Следует отметить, что российская элита воспринимала Царство Польское как часть территории империи, вошедшую в ее состав в   результате завоевания. Законность этого завоевания была признана в 1815 г.  международным правом. Литва и Белоруссия, не принадлежавшие к этнической Польше, вошли в состав Российской империи посредством мирного присоединения, также получившего международное правовое признание.  Как отмечает Б. Н. Миронов, Россия не воевала с латышами, литовцами, белорусами и украинцами, что способствовало их мирному вхождению в состав империи[27].

Против российского господства в Литве и Белоруссии в 1794 и 1830-1831 гг. восставала только польская шляхта, доказывая историческое и политической право Речи Посполитой владеть землями бывшего Великого княжества Литовского. 

Этот важный социально-политический фактор, помноженный на практическое отсутствие исторических исследований и точных сведений об этническом и конфессиональном составе местного населения, способствовал формированию «государственнических и династических» представлений о том, что Западный край, это «часть Польши». В дореформенный период земли бывшего Великого княжества Литовского, вошедшие после разделов Речи Посполитой в состав Российской империи, официально именовались «западными губерниями» или «губерниями, от Польши возвращенными». Как замечанию А.А. Комзоловой, еще в 1819 году К.Ф. Герман, один из основоположников отечественной статистики без какого-либо анализа причислил все население бывшей Речи Посполитой к полякам. Вплоть до пореформенного времени этот тезис серьезно не оспаривался и не дискутировался[28].

Отсутствие компетентного мнения  и неуверенность российской элиты в исторически легитимных правах России на владение Западным краем отмечал в 1862 г. виленский генерал-губернатор В.И. Назимов. В своем докладе министру внутренних дел П.А. Валуеву генерал-губернатор отмечал, что: «Для большинства русского общества вековой спор за обладание Западным краем и права каждой из тяжущихся сторон, к прискорбию, составляет до сих пор совершенно безвестный и темный вопрос, на который оно не обращало особого внимания, а если ныне и решается следить, то в сем последнем случае легко может быть увлечено сочувствием» (то есть, к Польше)[29].

Следует сказать, что правительство, несмотря на свежую память о польских притязаниях на Литву и Белоруссию в восстании 1830-1831 гг., довольно долго не предпринимало необходимых мер по изучению этнического состава и конфессиональной принадлежности населения Западного края. Следовательно, практически отсутствовали не только знание истории  русского (белорусы и малороссы) населения и его Православной церкви в Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой, но и статистические данные об этнических группах, населявших Северо-Западный край и вероисповеданиях, к которым они принадлежали.     

По сообщению П. Н. Батюшкова, «в конце 1850-х годов,  ни в одном из центральных учреждений империи не имелось точных сведений по статистике и этнографии западных губерний России. Русская периодическая литература и периодическая печать того времени верили на слово источникам польского происхождения, иногда апокрифическим, часто измышленным и всегда тенденциозным. Извращая бытовые данные, и тем самым отрицая самобытность древних элементов Западной Руси, польская печать, а за ней и русская, в известной ее части, не признавали неоспоримых народных прав России на западные ее окраины. Это взгляд до того был распространен и усвоен у нас, что даже многие находившиеся на службе по разным ведомствам лица подчинялись бессознательно влиянию польских идей, действуя в районе возложенных на них обязанностей, во вред государственным интересам»[30].

Понимание того, что в споре за принадлежность Северо-Западного края главным аргументом российской стороны является этноконфессиональный фактор, обусловленный исторически сложившимся соотношением между польско-католическим и русско-православным населением, начало формироваться накануне польского восстания.  МВД в 1862 году поручило подполковнику А. Ф. Риттиху составить специальный «Атлас населения девяти губерний Западного края по вероисповеданиям и национальностям». Этот Атлас с объяснительным текстом  на русском и французском языках, был издан в 1863 году в «самый разгар польского мятежа». 

Данные, приведенные в Атласе, позволили выяснить, что почти всю Белоруссию и значительную часть Литвы населяли лица православного исповедания. Католическое население проживало в Ковенской губернии, в западной части Витебской, Витебской и Гродненской губерний. В этническом составе края  также преобладало  русское (белорусы, малороссы, черноруссы и великороссы) население. Абсолютный численный перевес русских над поляками, проживавшими отдельными группами по всему пространству края, был зафиксирован с помощью сухих цифр статистики.

На этом основании А.Ф. Риттих мог с полной уверенностью утверждать, что: «Атлас по вероисповеданиям служит лучшим опровержением лживых понятий, распространяемых недоброжелателями России о народном составе нашего Западного края, который, несмотря на отпечаток, оставленный на нем иноверным и иноплеменным владычеством, составляет в религиозном, племенном и историческом отношениях неотъемлемую, органическую часть Русского государства»[31].

В том же 1863 г. российский этнограф Р. Ф Эркерт издал на французском языке «Этнографический атлас областей, населенных сплошь или отчасти поляками». М. О. Коялович, выступая на общем собрании Российского  географического общества, отметил научную и политическую значимость этого этнографического труда. «Я представляю себе при этом – отмечал историк – ту заграничную литературу и ту недавно тоже изданную там карту бывшего польского государства, по которой все пространство Западной России – все Польша и Польша… и думаю, что атлас г. Эркерта составляет самую жестокую и неотразимую критику всего этого. Теперь оказывается, и оказывается наглядно и популярно, что польская провинция от Немана и Буга до Двины и Днепра, даже за Двину и за Днепр – есть русская область, что целые миллионы поляков этой провинции сводятся на деле к миллиону с небольшим, что составляет десятую долю всего населения Западной России»[32].    

 

 Александр Бендин
доцент кафедры богословия
Института теологии
Белорусского государственного университета

 



[1]Ананьев С. В. М. Н. Муравьев-Виленский: политическая биография : дис. … канд. ист. наук. Саратов. 2007; Ананьев С. В. Конфессиональная политика М. Н. Муравьёва на посту генерал-губернатора Северо-Западного края в 1863–1865 гг. // Славянский сборник: Межвуз. сб. науч. тр. Саратов, 2008. С. 34—44; Комзолова А. А. Политика самодержавия в Северо-Западном крае в эпоху Великих реформ. М., 2005; Долбилов М. Русский край, чужая вера: этноконфессиональная политика империи в Литве и Белоруссии при Александре II. М. 2010; Сталюнас Д. Этнополитическая ситуация Северо —Западного края в оценке М. Н. Муравьева (1863—1865) // Балтийский архив: Русская культура в Прибалтике. Вильнюс, 2003.  Т. VII.  С. 250—271; Федосова Э. П. Православие в Северо-Западном крае при графе Муравьеве: 1863–1865 гг. // История народов России в исследованиях и документах. М., 2007.  С. 192—218; Гигин В. Ф. Оклеветанный, но не забытый // Неман. 2005. № 6. С. 127-139; Бендин А. Ю. Образ виленского генерал-губернатора М. Н. Муравьева в современной белорусской историографии // Беларуская думка. 2008. № 6. С. 42-46; Бендин А. Ю. Граф М. Н. Муравьев-Виленский и национальное пробуждение белорусского народа // Исторический поиск Беларуси: альманах / сост. А.Ю. Бендин. Мн. 2006. С. 53-77.

[2] ЛГИА. Ф. 378. Оп. 1864. Д. 1507. Л. 12-13; Виноградов А.А. Как создался в г. Вильне памятник графу М.Н. Муравьеву. Вильна, 1898. С. 3-60; Макаревский М. Граф Михаил Николаевич Муравьев, как церковно-общественный деятель в Северо-Западном крае. Вильна, 1898. С. 1-15; Миловидов А.И. Как создался памятник графу М.Н. Муравьеву // Русская старина, 1898. Т. 96. С. 691-698; Турцевич А. О. Краткий очерк жизни и деятельности графа М.Н. Муравьева. Вильна, 1898. С. 1-64; Из бумаг архиепископа Минского Антония Зубко. Минск, 1900. С. 1-15; Киприанович Г. Я. Жизнь Иосифа Семашки, митрополита Литовского и Виленского и воссоединение западнорусских униатов с Православной церковью в 1839 г. 2-е изд. Вильна, 1897. С.419, 421-429    

[3] Катков М.Н. Переписка с графом М.Н. Муравьевым // Русский вестник. 1897. № 8; Мосолов А. Н. Виленские очерки 1863-1865 гг. (Муравьевское время). СПБ., 1898;  Белецкий А.В. Открытие Музея графа М.Н. Муравьева. Вильна, 1901; Циркуляр по Виленскому учебному округу за 1899 год. Вильна, 1899. С. 37; Романовский М. свящ. Очерк истории Белостокской двухклассной церковноприходской Владимирской школы // Гродненские епархиальные ведомости. 1902. № 16. С. 167;  Беспристрастный. Смелость ксендзов // Литовские епархиальные ведомости. 1903. № 28-29. С. 222-223.

[4] Біч М. Беларускае адраджэнне ў XIX – пачатку XX ст. гістарычныя асаблівасці, узаемаадносіны з іншымі народамі. – Мн. 1993; Біч М. Паўстанне 1863-1864 гг. у Польшы, Беларусі і Літве. – Энцыклапедыя Гісторыі Беларусі. Т.5. Мн. 1999. С.450; Каўка А. Беларускі вызваленчы рух: спроба агляду. – Спадчына. 1991, № 5, С.6. Гiсторыя Беларусi: у 6 Т. Т.4. Беларусь у складзе Расiйскай имперыi. (канец XVIII – пачатак XX ст).  // М. Бiч, В. Яноўская, С. Рудовiч i iнш. Мінск, 2005. С. 242-243; История Беларуси с древнейших времен до нашего времени.  Ковкель И.И., Ярмусик.  Изд.- 2. С. 176-177; Нарысы гісторыі Беларусі: У 2 ч. Ч 1. М. Касцюк (гал.рэд.) і інш. Мінск, 1994. С. 328; Гiсторыя Беларусi з 1795 г. да вясны 1917 г. / Пад рэд. I.П. Крэня, I.I. Коўкеля. Мінск. 2001. С.169; Таляронак С. В. Генерал М. М. Мураўёў – Вiленскi. Мн.1998.

[5] Нарысы гісторыі Беларусі: У 2 ч. Ч 1.  М. Касцюк (гал. рэд.) і інш. Мінск, 1994. С. 334.

[6] Бiч М. Беларускае адраджэнне ў XIX - пачатку XX ст.: гістарычныя асаблiвасцi, узаемаадносіны з іншымі народами. Мінск, 1993. С. 4; Снапкоўская С. У. Гісторыя адукацьі i педагагічнай думкі Беларусі (60-я гг. XIX - пачатак XX ст.). Мінск, 2001. С. 132; Яноўская В.В. Гісторыя хрысціянскай царквы ў Беларусі Мінск, 2002. С. 140; Грыгор'ева В. В., Завальнюк У. М., Навіцкі У. I., Філатава А. М. Канфесіі на Беларусі (канец XVIII-XX ст.). Мінск, 1998. С. 71; Смалянчук А.Ф. Паміж краёвасцю і нацыянальнай ідэяй. Польскі рух на беларускіх і літоўскіх землях. 1864 – люты 1917 г. СПб., 2004. С.120. Бачышча Ю. А. Каталіцкая царква ў нацыянальна-рэлігійнай палітыцы царызму ў Беларусi (1900­ - 1914 гг.): аутарэф. дыс. ... канд. гіст. навук. Мінск, 2003. С. 6; Шыбека З. Нарыс гісторыіі Беларусі. (1795-2002). Мінск, 2003. С. 100-110.

[7] Бендин А.Ю. Проблемы этнической идентификации белорусов 60-х гг. XIX – начала XX в. в современной историографии. / Исторический поиск Беларуси: альманах / сост. А.Ю. Бендин. Мн. 2006. С.19-21.

[8] Біч М. Паўстанне 1863-1864 гг. Кастусь Каліноўскі // Гістарычны альманах. 2002. Т. 6. С. 38; Церашковіч П. В., Чаквін І. У.  Беларусы. Энцыклапедыя гісторыі Беларусі. Т.1. С. 471.

[9] Біч М. Паўстанне 1863-1864 гг. у Польшы, Беларусі і Літве. / Энцыклапедыя Гісторыі Беларусі. Т. 5. Мінск, 1999. С. 450; Каўка А. Беларускі вызваленчы рух: спроба агляду // Спадчына. 1991, № 5, С. 6; Гiсторыя Беларусi: у 6 Т. Т.4. Беларусь у складзе Расiйскай имперыi. (канец XVIII – пачатак XX ст).  // М. Бiч, В. Яноўская, С. Рудовiч i iнш. Мінск, 2005. С. 243. История Беларуси с древнейших времен до нашего времени.  Ковкель И.И., Ярмусик.  Изд.- 2. Мн. 2002. С. 176-177.

 [10] Там, внутри. Практики внутренней колонизации в культурной истории России: сб. статей. / Под ред. А. Эткинда, Д. Уффельманна, И. Кукулина. М. 2012.

[11] Так неофициально называлась особая территориально-административная единица,  созданная в начале 60-х гг. XIX в. в связи с нарастающей угрозой польского сепаратизма. В край входило  шесть губерний: Ковенская, Виленская, Гродненская, Ви­тебская, Минская и Могилевская. Северо-Западный край находился в подчинении генерал-губернатора, резиденция которого находилась в г. Вильна. См: Гісторыя Беларусі. У 2 ч. Ч. 1. Ад старажытных часоў – па люты 1917 г. Пад рэд. Я.К. Новіка і Г.С. Марцуля. 3-е выд. Мінск, 2007. С. 278–279. Существование в Российской империи генерал-губернаторств, как особых административно-территориальных единиц, диктовалось задачами сохранения целостности государства. См: Ремнев А.В. генерал-губернаторская власть в  XIX столетии: К проблеме организации регионального управления Российской империи // Имперский строй России в региональном измерении. М., 1997. С. 54.

Существовало и общее неофициальное название Западный, или Западно-Русский край, в который, наряду с Северо-Западным краем входил и Юго-Западный край с тремя малорусскими губерниями – Киевской, Волынской и Подольской. См:Атлас народонаселения Западно-Русского края по исповеданиям, составлен при Министерстве внутренних дел, в канцелярии заведующего устройством православных церквей в Западных губерниях. 2-е изд., исправ. и доп. СПб., 1864.

Употребление автором двух названий региона (Северо-Западный край, Белоруссия и Литва) обусловлено традицией, сложившейся в дореволюционной западнорусской историографии. В известной работе «Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края», говорилось о том, что «белорусы и литвины… населяют почти весь Северо-Западный край России, в иных случаях переступая за его пределы, а в других – не достигая их. Поэтому история Белоруссии и Литвы может быть отождествлена с историей Северо-Западного края России. См: Батюшков П. Н. Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края. СПБ., 1890. С. 1-2.

[12] Бабин В. Г. Государственная образовательная политика в Западных губерниях во второй половине XIX – начале XX в. / В. Г. Бабин // Власть, общество и реформы в России (XVI – начало XX в.) : Материалы науч.-теор. конф. 8–10 декабря 2003 г. СПб., 2004. С. 199–200.

[13] Макарэвіч В.С. Трансфармацыя саціяльнай структуры дваранства Беларусі ў канцы XVIII – XIX ст. // Працы гістарычнага факультэта БДУ: Навук. зб. Вып. 4. / Рэдкал.: У. К. Коршук (адк. рэд.). – Мн: БДУ. - С. 34.

[14] Айрапетов О.Р. Царство Польское в политике Империи в 1863-1864 гг.   http://zapadrus.su/bibli/istfbid/-1863-1864-/292-2012-10-18-23-07-16.html

[15] Сборник статей, разъясняющих польское дело в Северо-Западном крае. Вып. второй / сост. С. Шолкович. Вильна, 1887. С. 295.

[16] Сборник статей, разъясняющих польское дело по отношению к Западной России. Вып. первый / сост. и изд. С. Шолкович. Вильна, 1885. С. IV–V.

[17] Корелин А.П. Дворянство в пореформенной России 1861-1904 гг. Состав, численность, корпоративная организация. М. 1979. С. 132-134.

[18] Белецкий А.В. Сборник документов музея графа М.Н. Муравьева. Вильна, 1906. 1866. С. LVII.

[19] Батюшков П. Н. Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края. СПБ., 1890. С. 369.

[20] Белецкий А.В. Сборник документов музея графа М.Н. Муравьева C. XLIV

[21] Айрапетов О. Р. Царство Польское в политике Империи в 1863-1864 гг.  http://zapadrus.su/bibli/istfbid/-1863-1864-/26-2012-10-16-16-11-50.html

[22] Комзолова А. А. Политика самодержавия в Северо-Западном крае в эпоху Великих реформ. М., 2005. С. 31, 34.

[23] Всеподданнейший отчет графа М.Н. Муравьёва по управлению Северо-Западным краем (с 1 мая 1863 г. по 17 апреля 1865 г.) // Русская старина. 1902. № 6. С. 494-495. Об этом явлении сообщал императору Николаю и министр внутренних дел И. Л. Горемыкин: "В первое время, по воссоединению края с Россией, правительство наше смотрело на западные губернии, как на польский край". ГАРФ. Ф. 543. Оп. 1. Д. 470. Л. 13.

[24] Сборник статей, разъясняющих польское дело по отношению к Западной России. Вып. второй / сост. и изд. С. Шолкович. Вильна, 1887. С. XXXVI. 

[25] Из работ, созданных в предреформенный период можно назвать труд М. О. Без-Корниловича «Исторические сведения о примечательнейших местах в Белоруссии с присовокуплением и других сведений, к ней же относящихся». — СПб., 1855.

[26] Архивные материалы муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863-1864 г.г. в пределах Северо-Западного края. Часть первая. Переписка по политическим делам гражданского управления с 1 января 1862 по май 1863 г. Составил А.И. Миловидов. Вильна, 1913. С. XXIII -  XXV.

[27] Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII -  начало XX в.). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. Т. 1. СПБ., 2003. С. 36.

[28] Комзолова А. А. Арифметика русификации  [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://zapadrus.su/rusmir/istf/755-arifmetika-rusifikatsii.html                                  

[29] Архивные материалы муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863-1864 г.г. в пределах Северо-Западного края. Часть первая. С. XXV.

[30] Батюшков П.Н. Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края. СПБ., 1890. С. XV – XVI.

[31] Атлас народонаселения Западно-Русского края по исповеданиям, составлен при Министерстве внутренних дел, в канцелярии заведующего устройством православных церквей в Западных губерниях. 2-е изд., исправ. и доп. СПб., 1864.

[32] Коялович М.О. Шаги к обретению России. Мн. 2011. С. 540.


| Часть I | Часть II |Часть III |
  Все главы

 

Добавить комментарий

Внимание! Комментарии принимаются только в корректной форме по существу и по теме статьи.


Защитный код
Обновить

Сейчас на сайте

Сейчас 88 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте