ЗАПАДНАЯ РУСЬ

Пожалуй, в отечественной истории не найдется другого персонажа, которому навешивались бы подобные ярлыки. «Вешатель». И этим все сказано. Это позорное прозвище прочно связывается с именем Михаила Николаевича Муравьева, бывшего главным начальником Северо-Западного края в 1863 -- 1865 годах. Его обвиняют в жестоком подавлении польского восстания, называют палачом Литвы и Беларуси, безжалостным русификатором, приписывают желание уничтожить всякое культурное своеобразие белорусского народа. И эти догмы переходят из статьи в статью, из учебника в учебник. Казалось бы, все ясно – черная личность, антигерой белорусской, да и российской истории. Но не все так просто. Ведь большинство современников называли 1860-е годы в Беларуси «Муравьевской эпохой». В крае в его честь открывали музеи, его ангелу-хранителю посвящали храмы и часовни, на его имя шли десятки и сотни благодарственных адресов, Муравьева почитали спасителем Отечества, сравнивали с Кутузовым. Так каким же он был, Михаил Николаевич Муравьев? Какова его роль в нашей истории? Отрицательный он персонаж или положительный? Попробуем разобраться.

Отмена крепостного права, подготовка и осуществление целого ряда либеральных реформ потребовали от российского правительства преобразования структуры органов местного государственного управления, в том числе и учреждений Министерства внутренних дел. В частности, 25 декабря 1862 г. была проведена общероссийская реорганизация местных полицейских структур Министерства внутренних дел, результатом которой стало создание городских и уездных полицейских управлений. В повседневной служебной деятельности немногочисленным чиновникам уездного полицейского управления приходилось опираться на выборных нижних чинов от крестьянских общин: десятских, сотских, пятисотских и тысячских. Однако в губерниях Северо-Западного края такая организация службы нижних чинов уездной полиции стала объектом реформаторских усилий со стороны высшей администрации виленского генерал-губернаторства. Это было обусловлено как прагматическими потребностями борьбы с повстанческим движением во время восстания 1863–1864 гг., так и тем, что в западных губерниях существовала отличная от общероссийской организация службы нижних чинов уездной полиции.
Следует отметить, что история реформирования низового аппарата полицейских управлений не становилась предметом специального исследования в историографии, посвященной внутренней политике российского правительства в губерниях Северо-Западного края.

Просторы русской цивилизации, сформировавшейся в период существования Киевской Руси, были необычайно обширны. Русь являлась одним из крупнейших государственных образований в средневековой Европе. Краковский епископ Матвей в своём письме от 1153 года к известному французскому проповеднику Бернарду Клервоскому писал: «Руссия велика как бы другой мир земной, а народ русский по несчетному количеству подобен созвездиям».

Огромные размеры территории, а также специфика исторического развития обусловили деление Русской земли на несколько географических и этнографических частей; одной из таких частей была Белая Русь, имя которой ныне носит Республика Беларусь.

Происхождение названия «Белая Русь» окончательно не выяснено: одни историки связывают его с физическим признаком – цветом (речь, как правило, идёт о цвете одежды или волос местных жителей), другие исследователи полагают, что эпитет «белая» является в данном случае синонимом слов «великая», «независимая» и «свободная», третья группа историков склонна видеть в слове «белая» указание на одну из сторон света.

| Первая часть | Вторая часть |  Третья часть |

Наименее латинизированное приходское духовенство, как единственная надежда унии на сохранение, оказавшись после 1809 г. без иерархического лидера, по определению не имело шансов противостоять существующим угрозам. Для этого у него не было ни должного уровня видения проблем церкви, ни организационных возможностей, ни влияния в высших сферах власти, ни финансовых средств. Вместе с тем силы у патриотов унии были. Они заключались в выпускниках униатского отделения Главной католической семинарии при Виленском университете появившихся в 1810-20-х гг. Практически все они были выходцами из униатских поповичей. Допуск греко-католиков к высшему богословскому образованию был заслугой И. Лисовского и крайне негативно воспринимался иезуитами, базилианами и польским духовенством [28, с. 5, 6].

| Первая часть | Вторая часть |  Третья часть |

В сохранившейся в начале XIX в. в России греко-католической церкви проблема убежденности простых униатов в религиозной правде унии не была решена также, как она не была решена и в предыдущие два века. Приходское униатское духовенство не только не пропагандировало униатскую идею, но и вообще, в силу своей слабой богословской подготовки, очень мало занималось элементарной катехизацией народа. Эта проблема была предана гласности в 1780-е гг. униатским визитатором Туркевичем [17, с. 253]. Такое положение вещей оставалось практически неизменным вплоть до конца существования унии в России, так что, по замечанию исследовательницы этой проблемы М. Корзо, «сведений о непосредственных методах катехизации и Униатской Церкви еще меньше, чем о ее содержании» [18, с. 456]. Здесь играла роль известное стремление панов-католиков времен Речи Посполитой, направленное на содержание белорусов и украинцев в нищете и невежестве, «чтобы ни деньгами, ни умом не могли помочь себе» [19, л. 41].

| Первая часть | Вторая часть |  Третья часть |

Религиозное соглашение, заключенное между частью иерархии Киевской митрополии Константинопольского патриархата и Апостольской столицей в Бресте в 1596 г., создало русскую католическую церковь восточного обряда. Научные споры о закономерности появления этого феномена ведутся давно. Аргументация сторонников соединения церквей в Польше простирается очень широко. От утверждения, что это был прорыв к христианскому единству, до попыток соотнести идеологию униатства с традициями европейского гуманизма [42, с. 90, 91] и объяснить ее стремлением передовой части русского общества решить проблему религиозно-культурного и национального самоопределения русских подданных Речи Посполитой [43, с. 70]. В итоге ясно одно: историческая актуализация униатской идеи показала ее несостоятельность. Идеологи и творцы русского греко-католицизма возлагали на него большие надежды. Но уния не сумела справиться ни с одной из поставленной перед нею задач.

4 января 2012 года исполнилось 70 лет со дня героической попытки жителей города Минска и военнопленных из располагавшихся в нем концлагерей поднять восстание против фашистских захватчиков.

22 июня 1941 года фашистская Германия напала на Советский Союз. Свой главный удар немецко-фашистские войска обрушили на Прибалтийский и Западный военные округа. Уже 25 июня немецкий 39-й мотокорпус вышел на подступы к Минску. К столице Белоруссии прорвались три танковые дивизии (7-я, 20-я и 12-я), всего до 700 танков, на следующий день к ним присоединилась 20-я моторизованная дивизия. 26 июня гитлеровскими войсками были заняты Молодечно, Воложин и Радошковичи. 7-я немецкая танковая дивизия обошла Минск с севера и направилась к Борисову. В ночь на 27 июня ее передовой отряд занял Смолевичи на шоссе Минск — Москва.

С именем Дмитрия Васильевича Скрынченко я впервые встретился в ходе работы над монографией о М.О. Кояловиче и истории Православной Церкви на Гродненщине. Уже тогда через знакомство с рядом его печатных трудов, а также деятельностью на первом фланге общественно-политической жизни Беларуси начала ХХ века, Д.В. Скрынченко представлялся мне весьма заметной и колоритной фигурой отечественной истории. Особый интерес вызывала его публицистика (во многом в духе Кояловича), а также активное участие в работе «Западнорусских и Православных Братств». Полагая, что биография этого человека уж наверняка не обделена вниманием исторической науки, я всякий раз откладывал более детальное ознакомление с жизнью Скрынченко, что называется, на потом. Каким же было мое удивление, когда в завершившемся издании (в 2003 году) семи томов «Энцыклапедыі гісторыі Беларусі» не нашлось места даже для краткого изложения биографии Д.В. Скрынченко. Впрочем, имя его неоднократно упоминалось в статьях, посвященных деятельности в Беларуси “Русского Окраинного Союза”, ряда монархических партий, газете “Минское слово”.

Начало (Первая часть)

Экклезиология воссоединения В рамках православной экклезиологии прием в Православную Церковь новых членов возможен только на основании недвусмысленно выраженного желания самих людей. Для Православной Церкви и русского правительства в начале XIX в. уния представляла собой часть католической церкви. К униатам относились как к полноправным католикам. В идеале они должны были приниматься в Православие по третьему чину[1], т.е. отречением от прежнего заблуждения, раскаянием в личных грехах, исповеданием Православного Символа Веры, особых молитвословий и епископского разрешения от грехов[2]. Такую процедуру можно было осуществить при частном присоединении с одним человеком или с группой людей, но не в целом с полутора миллионной религиозной общиной.

(Часть вторая)

Защитники унии называют ее ликвидацию преступлением русского самодержавия. Само собой разумеющимся считается, что митрополит Иосиф не имел и не мог иметь глубоких обоснований своих действий, кроме «официального» русского патриотизма и корыстных симпатий к «казенному» Православию. К сожалению, до настоящего времени этот вопрос серьезно не рассматривался. Историки выпускают из вида теоретические предпосылки, на которые опирался Литовский митрополит в своей деятельности по подготовке воссоединения, и их происхождение. Между тем, они весьма интересны.

Целью Иосифа Семашко с ноября 1827 по февраль 1839 г. была перемена конфессиональной принадлежности белорусских и украинских униатов со всеми вытекающими догматическими, каноническими и литургическими трансформациями греко-католической церковной общины. Задачу владыка видел в том, чтобы привести к Православию всех униатов, как простых верующих, так и иерархию и духовенство, исключив возможность перехода части из них в католицизм латинского обряда[1]. Трудно представить, что такие масштабные и неординарные цели и задачи могли быть поставлены спонтанно. Они, вне всякого сомнения, имели концептуальное, культурное и богословское обоснование.

В отечественной историографии вопрос о деятельности полицейских структур МВД в белорусских губерниях рассматривался в основном с точки зрения борьбы с революционным движением или польскими инсургентами в период восстаний, причем акцент делался на противостоянии революционеров властям. Штатная структура полицейских учреждений, особенности их службы, кадровый состав практически не анализировались в исторических работах. Вместе с тем изучение этой проблемы представляет интерес для понимания как эффективности механизма государственного аппарата Российской империи, так и хода политических событий того времени. В качестве примера рассмотрим вопрос о нижних  чинах Минского городского полицейского управления (МГПУ) в период революционных беспорядков 1905–1907 гг.

Польские сепаратисты пытались охватить пропагандой все слои населения, в том числе и крестьян. Для этого в 1862 г. начался выпуск газеты «Мужицкая правда» (в оригинале «Mużyckaja prauda»). Ее называли газетой, листовкой, воззванием, брошюрой и даже журналом, но по своей сути «Мужицкая правда» является именно листовкой. Ее авторами считается В. К. Калиновский с группой своих приверженцев (некоторые исследователи, например Я. И. Трещенок, считает В. К. Калиновского всего лишь возможным и не основным автором листовки)¹. «Мужицкая правда» начала издаваться летом 1862 г. и просуществовала всего год, при этом вышло семь выпусков, шесть из которых – до конца 1862 г., а последний – лишь летом 1863 г., когда восстание в Северо-Западном крае уже было практически подавлено. Она была рассчитана только на крестьян. Печаталась латинским шрифтом на гродненском диалекте белорусского языка с большим количеством полонизмов и призывала к борьбе против русских. Причем не только против русской администрации, а против всех русских. Листовка обращалась к крестьянам не с этнических позиций, в ней не было упоминания, что местные крестьяне – белорусы или литвины.

Практика государственного строительства независимой Беларуси  предполагает, теоретическую разработку ряда проблем, лежащих в основе ее государственности  в настоящее время, а также определения отношения к определенным событиям прошлого. Полемика, развернувшаяся в СМИ и в научных кругах вокруг национальной идеи, национальной идеологии, касается только части этих проблем.

Однако здесь следует отметить, что прийти к какому-нибудь устраивающему всех результату в данных спорах невозможно. И виной всему не столько пресловутая амбивалентность при оценке тех или иных событий и личностей, сколько оценка исторических событий и личностей в разных системах координат и ценностных ориентиров.
Не приведя элементы данной системы  к единому знаменателю не возможно их соотносить. Правда можно рассматриваться исследуемые явления в  различных аспектах: политическим, историческом, правовом,  социальном или  психологическом. Но все это лишь грани явлений, а для того, чтобы оценить их полезность с позиций выживания на данном геополитическом пространстве необходим другой,  более общий принцип: опасен не опасен, из которого вытекает подход - свой-чужой.
Указанный  принцип может быть реализован только в рамках культурологического (цивилизационного) подхода, в котором под культурой понимается не сфера государственного управления творческой деятельностью, а способ выживания, порожденный (упрощенно) климатическими, пространственными и историческими факторами).

Проект «Западная Русь» одной  из основных своих задач считает возвращение памяти о незаслуженно забытых героях России и Белой Руси. За годы советской власти наибольшему забвению подверглись наши предки, сражавшиеся в Первой мировой войне, которую на самом деле называли вовсе не Империалистической, а Великой Войной и Второй Отечественной.
Предлагаем статью Андрея Юрьевича Каркотко по результат его работы на должности историка 52-го отдельного специализированного поискового батальона ВС Республики Беларусь. В статье описывает только маленький эпизод результатов работы поискового батальона о захоронениях в Белоруссии летчиков Императорского военно-воздушного флота Вооружённых Сил Российской Империи, существовавшего в период 1910 по 1917 годов. Спасибо Андрею Юрьевичу, и надеемся увидеть его следующие очень важные для всех нас материалы.

Редакция ЗР

Продолжение. Предыдущая часть

7. Тайное обучение: новый виток развития и реакция правительства на процесс полонизации белорусов.

Предусмотренное указом 17 апреля преподавание закона Божьего на природном языке учащихся в его светской, а не религиозной интерпретации, вызвало на практике недовольство католического епархиального начальства, духовенства и части мирян. Они предпочитали видеть критерием «природности» языка утвержденное авторитетом Папского престола использование его в молитвах и дополнительном богослужении, а не в семейном общении. Однако надежды сторонников распространения польского языка среди этнических белорусов с помощью государственной школы не оправдались. Тогда, в качестве практического выхода из сложившейся ситуации часть католического духовенства и мирян вновь прибегло к испытанной ранее противоправной практике – созданию тайных польских школ. Толчком к росту этого нелегального движения стали законодательные акты правительства. По донесениям полиции, ксендзы и миряне истолковали указ 17 апреля и последовавший за ним манифест 17 октября как свободу открывать «без всякого разрешения школы и учить в них детей закону Божьему на польском языке»[1].