ЗАПАДНАЯ РУСЬ

Рубеж Святой Руси в прошлом, настоящем и будущем

Князь Императорской Крови Олег Константинович Романов

 

Князь Императорской Крови Олег Константинович: «Бывают минуты в жизни, когда вдруг сильным и страстным порывом поймешь, как любишь Родину…»

15 ноября 1892 года в одном из красивейших зданий Санкт-Петербурга - Мраморном дворце, - появился на свет мальчик, о рождении которого жителям имперской столицы возвестил артиллерийский салют. Так полагалось, когда прибавление происходило в правящей династии – большом семействе Романовых. 3 января 1893 г. состоялись крестины младенца, его восприемниками стали императрица, супруга правящего государя Александра III Мария Федоровна и ее сын, наследник цесаревич великий князь Николай Александрович, будущий Николай II. Мальчику дали редкое для царственной династии имя Олег – раньше среди русских великих князей оно не встречалось.

Впрочем, великим князем младенец, родившийся в Мраморном дворце, не был. Согласно принятому в январе 1885 года указу, правнуки императора именовались «князьями императорской крови» и пользовались титулом «Ваше Высочество» (в отличие от великих князей – братьев, сыновей или внуков императора, которые титуловались «Ваше Императорское Высочество»). А Олег был именно правнуком Николая I. Его дед – генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич (1827-1892), а отец – великий князь Константин Константинович. Матерью мальчика была великая княгиня Елисавета Маврикиевна – такое имя в России носила германская принцесса Элизабет-Аугуста-Мария-Агнес Саксен-Альтенбургская.

Олег был уже пятым по счету ребенком в семье. До него у Константина Константиновича и Елисаветы Маврикиевны родились Иоанн (в 1886 году), Гавриил (1887), Татьяна (1890) и Константин (1891). Впоследствии в великокняжеской семье появилось еще несколько детей – Игорь, Георгий и Вера. В честь каждого из них отец высаживал молодой дубок.

Великий князь Константин Константинович. Фотография с подписью К. К. Романова Глава семейства, великий князь Константин Константинович, которому в год рождения Олега исполнилось сорок четыре, был необыкновенно одаренным и глубоко духовным человеком. Многие считали его самым выдающимся представителем династии Романовых за всю ее историю. По семейной традиции он состоял на военной службе (в молодости был моряком, с 1882 г. служил в армии и с апреля 1891-го в чине полковника командовал лейб-гвардии Преображенским полком), но истинное призвание его было не в этом. Константин Константинович страстно увлекался искусством: сочинял музыку, прекрасно играл на фортепиано, коллекционировал живопись, уделяя особое внимание Шишкину, Левитану и Куинджи, переводил Шиллера, Гёте и Шекспира (в любительской постановке своего перевода «Гамлета» он сам исполнял главную роль) и был известен в поэтических кругах России под псевдонимом К.Р. Стихотворения великого князя пользовались большой популярностью: одно из них, «Умер бедняга в больнице военной…» стало народной песней, другое, «Растворил я окно…» - классическим романсом на музыку П.И.Чайковского. Советы и дружбу великого князя ценили такие мастера слова, как А.А.Фет, Я.П.Полонский и И.А.Гончаров. С 1889 г. Константин Константинович был также президентом Императорской Академии наук.

Военный министр А.Ф.Редигер так вспоминал великого князя: «Это была личность особенно светлая и симпатичная. Чрезвычайно умный, очень начитанный, добрый, деликатный и благовоспитанный, великий князь производил на всех, имевших с ним дело, чарующее впечатление… Везде его чрезвычайно любили за доброту и приветливость. Он до тонкости знал все внешние обязанности строевого начальника и любил всю парадную сторону гвардейской службы, любил офицеров и нижних чинов, но сам остался в душе поэтом, смотревшим на всё крайне благодушно, но не способным проводить настойчиво какие-либо требования, а тем более карать. Отлично зная все внешние обязанности строевого начальника, он в душе оставался штатским».

Великая княгиня Елизавета Маврикиевна Жена Константина Константиновича души не чаяла в своем супруге. Но сам он с годами постепенно отдалялся от Елисаветы Маврикиевны, осознавая, что в духовном плане она ему совсем не пара. «Со мной у нее редко бывают настоящие разговоры, - признавался великий князь в дневнике. - Она обыкновенно рассказывает мне общие места. Надо много терпения. Она считает меня гораздо выше себя и удивляется моей доверчивости. В ней есть общая Альтенбургскому семейству подозрительность, безграничная боязливость, пустота и приверженность к новостям, не стоящим никакого внимания. Переделаю ли я ее на свой лад когда-нибудь? Часто мною овладевает тоска».

И тем не менее внешне в семье все выглядело идеально. Как свидетельствует А.Ф.Редигер, «великий князь был отличный семьянин. Он меня несколько раз звал к себе к завтраку, и тут мне приходилось видеть в сборе всю его многочисленную семью с воспитателями детей. Дети были очень благовоспитанны, но держали себя весело и свободно». Впрочем, эта свобода вовсе не подразумевала вседозволенности. Князь Гавриил Константинович вспоминал: «Отец был с нами строг и мы его боялись. «Не могу» или «не хочу» не должны были для нас существовать. Но отец развивал в нас и самостоятельность: мы должны были делать все сами, игрушки держать в порядке, сами их класть на место. Отец терпеть не мог, когда в русскую речь вставляли иностранные слова, он желал, чтобы первым нашим языком был русский. Поэтому и няни у нас были русские, и все у нас было по-русски».

Неудивительно, что для Олега прекрасно образованный и разносторонний отец с детства был образцом для подражания. Во многом его и воспитывали как отца. Даже первая няня Олега, Варвара Петровна Михайлова, которой было уже за семьдесят, когда-то нянчила самого Константина Константиновича. Затем ее сменила воспитательница Екатерина Федоровна Спиридонова. Она придумала для маленького Олега целую серию увлекательных рассказов про вымышленную девочку Веру и на ее примере мягко, ненавязчиво учила жизни: как нужно правильно молиться, о чем говорить за завтраком, как готовиться к Пасхе, как вести себя на отдыхе… Воспитательнице маленький Олег запомнился своей любознательностью: «Все его интересовало, все оставляло в нем след».

 Князь Императорской Крови Олег Константинович. Павловск, 1912 г. Летом семья великого князя переезжала из Мраморного дворца в загородное имение – Павловск. Старый парк, дворец, буквально переполненный произведениями искусства – все это волновало душу впечатлительного Олега. Заметив его интерес, отец сам водил его по дворцу и рассказывал о картинах, скульптурах, портретах предков, постепенно приобщая мальчика к осознанию того, что он не из простой семьи, что ему надлежит выполнить в жизни высокое предназначение. Эти уроки глубоко запали Олегу в душу. Уже потом, в 1912 году, он напишет отцу, что именно его высокое происхождение заставляет его думать о том, как «сделать много добра Родине, не запятнать своего имени и быть во всех отношениях тем, чем должен быть русский князь».

В 1898 г. шестилетний Олег начал заниматься с домашними учителями. Ими руководил маститый ученый, академик А.С.Лаппо-Данилевский, лично разработавший для мальчика систему обучения. Учился Олег арифметике, чтению, письму, Закону Божьему. Одновременно отец, сам прекрасный пианист, начал понемногу обучать сына игре на фортепиано. Позже Олег признавался: «Музыка – лучший врач. Когда я чувствую себя несчастным, я сажусь за рояль и обо всем забываю».

День маленького князя был подчинен строгому расписанию: в половине седьмого утра - подъем и чтение Евангелия, в восемь – начало занятий. Уроки перемежались гимнастикой, ручным трудом, рисованием, прогулками и верховой ездой. Вечером – чтение на иностранном языке и молитва. При ней присутствовал отец, который следил за тем, как мальчик читает молитву и поправлял его, если он ошибался.

Великий Князь Константин Константинович и Великая Княгиня Елисавета Маврикиевна с детьми. 1905 г. Зима 1899 г. для младших Константиновичей выдалась невеселой – все дети в семье подхватили коклюш, и весной их отправили на лечение в Швейцарию. Первое заграничное путешествие очень впечатлило Олега. Лето прошло в Павловске, а осенью маленький князь снова приступил к занятиям. Тогда же его начали допускать к участию в литературных «четвергах», которые устраивал в Мраморном дворце известный историк литературы Н.К.Кульман. Эти «четверги» происходили в непринужденной обстановке. Дети собирались в комнате княжны Татьяны Константиновны вокруг большого стола, истопник растапливал камин, профессор Кульман раскладывал на столе книги… Началом «четверга» служило восклицание детей: «Мы слушаем, мы слушаем!» И начиналось чтение вслух. Так Олег впервые знакомился с произведениями Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Гоголя, Чехова, Короленко.

Князь Олег (слева) с братом, Князем Гавриилом. Май 1901 г. ознаменовался поездкой семьи в усадьбу Нижние Прыски, находившуюся недалеко от Оптиной Пустыни. Великий князь Константин побывал в обители в 1887-м и с тех пор хотел привезти туда жену и детей. В первый же день Константиновичи вместе с родителями поехали в Оптину. По правилам великокняжескую семью полагалось встречать в монастыре торжественно, но великий князь Константин попросил обставить встречу как можно проще. Олег впервые увидел монастырский быт, подошел под благословение старца Иосифа… Именно лето 1901 года впервые по-настоящему открыло для него родную страну. Живя в Нижних Прысках, он, как и его братья и сестры, носил простую рубаху и штаны, бегал по траве босиком, ходил с крестьянскими мальчишками Гришкой и Капитошкой в лес за грибами, начал учиться ездить верхом. Его наставником в этой науке стал брат отца, великий князь Дмитрий Константинович, которого Олег ласково звал Дяденькой.

Через два года в Мраморный дворец пришло письмо от крестьянина Капитона Чуркина. Это был тот самый Капитошка, с которым успел сдружиться за лето Олег. Капитон писал, что его семья разорилась и просил помощи. ««Для Олега Константиновича, – вспоминал его воспитатель, – день получения этого письма был одним из счастливейших в жизни. Он был вне себя от сознания, что на его долю выпало счастье выручить из тяжелого положения бедную крестьянскую семью и того самого Капитошку, с которым он играл в Прысках. Князь собирает все свои деньги, от конторы Двора отпускается еще особая сумма, и в тот же день помощь посылается в Прыски».

Князь Олег Константинович. Тогда же Олег по совету отца начал вести дневник. Свои «грехи» на его страницах он отмечал точками, а праведные поступки – крестиками. Со временем в дневнике появились рассуждения о смысле жизни, впечатления о встречах с запомнившимися людьми. Так, очень понравился Олегу ответ на вопрос, который он задал генералу В.А.Шильдеру: «А вы куда готовите своего сына?» «Я его готовлю в хорошие люди», - ответил генерал. С тех пор Олег на вопрос, кем он хочет быть в будущем, говорил, что хочет прежде всего быть хорошим человеком. Привилегии, которые полагались ему по происхождению, нисколько не обольщали юного князя. Так, получив медаль в память царствования Александра III, он записывает: «Первая медаль в моей жизни. Но заслужил ли я ее? Нисколько. Отчего я ее получил? За то, что я лицо царской фамилии. Значит, я должен за все эти привилегии поработать»

Вместе с осенью пришел очередной год занятий. Сохранились воспоминания одного из преподавателей Олега: «Помню его сидящим за учебным столиком; взоры устремлены прямо в глаза учителю. Время от времени появляются у него на лбу весьма заметные складки: это Олег Константинович особенно усердно трудится над разрешением какого-нибудь вопроса. И вот он начинает волноваться... Учитель приходит на помощь. На полпути их мысли встречаются - и как бы само собой получается приятная развязка запутанного вопроса. Глазенки смеются от восторга, все личико сияет: сам выпутался!»

Князь Олег Константинович - кадет Полоцкого кадетского корпуса.В ноябре 1902 г. царственному отроку исполнилось десять лет. По традиции Олегу предстояло получить военное образование – штатских в роду Романовых не бывало. Соответственно и воспитатель у князя появился новый – адъютант его отца Константина Константиновича, подполковник (с 1905 г. полковник, с 1911-го – генерал-майор) Николай Николаевич Ермолинский. Это был талантливый педагог, имевший большое влияние на своего ученика и со временем ставший ему другом. Как вспоминал князь Гавриил Константинович, Ермолинский «понимал, что Олег незаурядный человек и всячески содействовал его развитию и образованию. Они вместе играли в четыре руки, увлекаясь музыкой. Олег много читал, и Ермолинский знакомил его с интересными и образованными людьми, могущими отвечать на его запросы».

Но Ермолинский должен был лишь подготовить Олега к поступлению в кадетский корпус. Выбор самого учебного заведения должен был сделать отец Олега, с 1900 г. исполнявший обязанности главного начальника военно-учебных заведений России. При желании он мог бы отдать Олега в любой столичный кадетский корпус, но Константин Константинович остановился на учебном заведении, размещавшемся в небольшом белорусском городе Полоцке.

Выбор именно на этот корпус пал не случайно. Великий князь Константин уже трижды – в мае 1900-го, феврале-марте и октябре-ноябре 1901-го – посещал Полоцкий корпус и остался глубоко впечатлен высочайшим уровнем подготовки, который получали кадеты-полочане, и духом воинского братства, который царил в корпусе. В знак особой милости Константин Константинович подарил корпусу несколько экземпляров своего портрета и прислал в корпусную библиотеку трехтомное собрание своих сочинений. В декабре 1902-го великий князь прибыл в Полоцк на празднование корпусного праздника и задержался в корпусе уже надолго, пристально знакомясь с учебным процессом. Он уже тогда сделал для себя вывод, что именно в это учебное заведение он отдаст своего любимца – Олега. А Елисавета Маврикиевна прислала в корпус поздравительную телеграмму, в которой говорилось: «Наш будущий маленький Полочанин Олег очень жалеет, что он еще не кадет».

Князь Олег Константинович в кадетском мундире вместе с братьями.Впрочем, полноценный переезд князя в Полоцк так и не состоялся – весной 1903 г. Олег подхватил тяжелое воспаление легких и потому вступительные экзамены сдавал в Петербурге. Успешно выдержав испытание, он 14 мая 1903 г. приказом № 37 по военно-учебным заведениям был зачислен в списки 1-го отделения 1-го класса Полоцкого корпуса. В этот день в 14 часов кадеты-полочане выстроились в Александровском зале корпуса, и его директор, генерал-майор Евгений Семенович Гутор, огласил телеграмму, полученную от великого князя Константина: «Сегодня Олег выдержал экзамен на поступление в первый класс Полоцкого кадетского корпуса. Прошу Полочан считать мальчика своим». Зал огласился громовым «ура», и вскоре кадеты отправили в Петербург поздравительную телеграмму, которая завершалась словами: «Сердечный привет от семьи Полочан Полочанину Олегу». 17 мая 1903 г. Е.С.Гутор также послал Олегу красные погоны с белым кантом и желтой шифровкой П.К., и два дня спустя великий князь Константин ответил телеграммой: «Маленький новичок Полочанин очень, очень рад погонам, гордится ими и благодарит за доброе внимание своего директора».

Олег действительно был очень горд тем, что принадлежит теперь к великой семье русской армии. Он с удовольствием облачился в черный форменный мундир с черными брюками и черную фуражку с красным околышем и щеголял в новенькой форме на придворных церемониях. 15 сентября 1903 г. князь впервые встретился со своими однокашниками - в Петербург приехала небольшая делегация из Полоцка во главе с директором корпуса Е.С.Гутором. Было в ней и трое обычных кадет. Представившись «своему» директору, Олег вместе с братьями Константином и Игорем показал гостям Зимний дворец, а на другой день вместе с ними побывал в цирке Чинизелли.

С началом кадетской жизни Олега программа обучения в корпусе изменилась. Можно сказать, что с 1903 года Полоцкий корпус стал своеобразным «полигоном», на котором отрабатывались новые методики преподавания военных дисциплин. Об этом свидетельствуют мемуары выпускника Полоцкого корпуса 1909 г. В.Г.Вержболовича: «Когда Константин Константинович решил отдать учиться одного из своих многочисленных сыновей, Олега, в Полоцкий корпус, он ввел в действие новую опытную программу для кадетских корпусов, в которой были увеличены разделы по русской литературе, упразднен славянский язык и к нему грамматика. Зато увеличены программы по физике, химии и биологии».

В 1903-м в жизнь князя Олега вошло не только кадетское братство. Его отец, давно уже подыскивавший себе в Подмосковье усадьбу, приобрел в пятнадцати верстах от Волоколамска небольшое поместье Осташёво. Усадьбу в Осташёве возвели в конце XVIII века по заказу князя А.Н.Урусова, затем она была во владении семейств Муравьевых, генералов Н.П.Шипова и А.А.Непокойчицкого. В Осташёве сохранились прекрасный двухэтажный дом с бельведером и четырехколонным портиком, живописный парк с множеством построек, среди которых выделялась проездная башня, выстроенная в псевдоготическом стиле. Вокруг простирались луга и поля, близко к усадьбе подходила речка Руза – приток Москвы-реки… Осташёво сразу полюбилось всем Константиновичам и стало их своеобразным «гнездом». А сам владелец усадьбы посвятил ей следующие строки:

 

Люблю тебя, приют уединенный!

Старинный дом над тихою рекой

И белорозовый, в ней отраженный

Напротив сельский храм над крутизной.

Сад незатейливый, но благовонный,

Над цветом липы пчел гудящий рой;

И перед домом луг с двумя прудами,

И островки с густыми тополями.

………………………………………..

…Домой, где ждет пленительный, любимый

За письменным столом вседневный труд!

Домой, где мир царит невозмутимый,

Где тишина, и отдых, и уют!

Лишь маятник стучит неутомимый,

Твердя, что слишком скоро дни бегут…

О, как душа полна благодаренья

Судьбе за благодать уединенья!

 

Надо сказать, что Романовы не только любовались своей подмосковной, но и делали много хорошего для местных жителей. На средства Константина Константиновича была открыта церковно-приходская школа, для которой выстроили отдельный дом, открыт больничный корпус на 75 мест, библиотека, в селе Колышкине созданы детские ясли. В 1914 г. началось строительство шоссе Волоколамск – Осташёво. На его постройку Государственная дума по настоянию Константина Константиновича выделила два миллиона рублей.

…Летом 1905 г. у князя Олега появилась настоящая мечта. Он прочел книгу В.П.Авенариуса «Юношеские годы Пушкина» и загорелся страстным желанием поступить в лицей. Эту идею поддержал воспитатель князя Н.Н.Ермолинский. «Я так люблю книгу «Юношеские годы Пушкина», что мне представляется, что я также в Лицее, - записывал Олег в дневнике. – В этой книге моя душа». Детское восторженное увлечение Пушкиным со временем окрепло, превратилось в настоящую большую любовь. Тем более что сам Олег уже не впервые втайне пробовал силы в сочинении прозы. Сначала это была стилизация под Гоголя «Запорожец Храбренко», попытка «тургеневского» рассказа «Ковылин». Но постепенно в рабочих тетрадях юного князя появились и наброски на более серьезные, самостоятельные темы. Так, познакомившись в Осташёве с сельским священником отцом Иоанном, Олег стал другом его семьи и ее историю «положил в основу» своей повести «Отец Иван».

Начал Олег писать и стихи. Первым опытом стала поэма-сказка «Царство царя Крота». Втайне князю мечталось о тех временах, когда он станет таким же известным поэтом, как отец. Именно Константин Константинович – вернее, поэт К.Р., - наряду с Пушкиным, и стал главным поэтическим учителем Олега. Всего им было написано около 70 стихотворений.

 

О, дай мне, Боже, вдохновенье,

Поэта пламенную кровь.

О, дай мне кротость и смиренье,

Восторги, песни и любовь.

О, дай мне смелый взгляд орлиный,

Свободных песен соловья,

О, дай полет мне лебединый,

Пророка вещие слова.

О, дай мне прежних мук забвенье

И тихий, грустный, зимний сон,

О, дай мне силу всепрощенья

И лиры струн печальный звон.

О, дай волнующую радость,

Любовь всем сердцем, всей душой…

Пошли мне ветреную младость,

Пошли мне в старости покой.

 

Но Олег прекрасно осознавал: для того чтобы осуществить мечту о лицее, нужно сначала получить начальное военное образование. Он с еще большим усердием засел за книги, чтобы не подвести отца и своих однокашников, гордившихся царственным соучеником. Одновременно он следил за событиями Русско-японской войны, пытался анализировать дальневосточную кампанию. Записи в дневнике по этому поводу трогательно простодушны и в то же время полны искренней горечи: «До чего мы дожили!.. Да, много героев пало под Порт-Артуром. Кто во всем виноват? Русская халатность. Мы, русские, живем на авось. Это авось нас делает виноватыми. Когда же, наконец, пройдет эта ужасная халатность? У нас управляют не русские, а немцы. А немцам до нас нет дела. И понятно, оттого-то русские везде и проигрывают. Они с малолетства не стараются воспитать себя. И выходят ненужные люди для отечества. С малолетства себя воспитывать надо».

27 августа 1907 г. стало для Олега памятным днем – он наконец впервые лично прибыл в свой корпус. Приехал он вместе с отцом, и на перроне их встречали все первые лица Витебской губернии. Но Олег повел себя как обычный кадет: отдав рапорт начальнику корпуса, тут же отправился на занятия в свое 1-е отделение 5-го класса, где к тому времени числился. Конечно, кадеты с любопытством косились на князя императорской крови, к которому они обязаны были обращаться «Ваше Высочество». Но Олег категорически настаивал на том, чтобы его звали просто по имени, и к этому скоро все привыкли. Тем более одной из незыблемых традиций полочан был демократизм: все ученики и выпускники корпуса, невзирая на чины и заслуги, были между собой на «ты».

Полноценной корпусной жизнью Олег жил до 7 сентября: ранние побудки, общая молитва, ранний завтрак, состоявший из куска черного хлеба с солью, занятия в классе, маршировки на плацу, гимнастика… В свободное время кадеты показывали ему достопримечательности Полоцка: собор Святой Софии, возвышающийся на берегу Западной Двины, памятник героям Отечественной войны 1812 года, провели по главным улицам – Верхне- и Нижне-Покровской, Витебской, Спасской…

Летом 1908-го Олег с отцом и братьями предпринял большое путешествие по Волге. Семья посетила Тверь, Углич, Романов-Бориоглебск, Ярославль, Ростов, Кострому, Нижний Новгород, Владимир, Суздаль и Москву. От Твери до Нижнего путешествовали на пароходе, от Нижнего до Москвы – в поезде, дальше на лошадях. Как вспоминал князь Гавриил Константинович, «больше всех из нас проявлял интерес к древностям брат Олег. Он взбирался по древней лестнице внутрь стены Золотых ворот, на остатки помоста, с которого в древности лили кипяток, сыпали камни и пускали стрелы в осаждавших врагов. Он внимательно осматривал уцелевшие гнезда для балок помоста и, видимо, желал возможно яснее представить себе картину боя с татарами». В путешествии семью сопровождал большой знаток русской старины В.Т.Георгиевский. Во Владимире он невольно стал свидетелем молитвы Олега перед гробницами погибших в 1237 году владимирских князей: «Среди полумрака древнего собора одинокая коленопреклоненная фигура Князя надолго врезалась мне в память… Я не хотел мешать его молитве… Отступив в глубь храма, я видел затем, как Олег Константинович подошёл к гробнице великого князя Юрия Всеволодовича, ещё раз склонился перед его мощами и надолго припал своей головой к рукам святого страдальца за землю русскую, как бы прося его благословения». Именно поездка по Волге, знакомство с древними русскими городами и их святынями окончательно выявили «глубокий интерес к гуманитарным наукам», который начал характеризовать Олега, по словам его преподавателя П.Г.Васенко, зимой 1908/09 гг. Этот интерес был виден невооруженным глазом на литературно-художественных «субботниках», проходивших в доме Н.Н.Ермолинского, - только Олег выступал на них в нескольких амплуа: и как чтец, и как мелодекламатор, и как пианист.

16 мая 1910 г. Олег снова приехал в Полоцк вместе с братом Игорем и сразу же начал готовиться к выпускному экзамену по законоведению. 19 мая своем дневнике великий князь Константин Константинович записал: «Отэкзаменовали Олега по законоведению. Это было в Николаевском зале в присутствии директора… Я задавал много вопросов. Олег волновался сильно, но отвечал прекрасно, видимо, он твердо усвоил предмет». В тот же вечер Олег участвовал в состязании на рапирах, фехтуя в паре с кадетами Сапуновым и Савицким, но оба боя проиграл.

На следующий день Олег принял участие в церемонии открытия памятника знаменитому выпускнику Полоцкого корпуса - герою Порт-Артура генерал-майору Р.И.Кондратенко. Юный князь так переволновался, что ему стало плохо, но с церемонии он уйти отказывался – ведь он был знаменосцем своего батальона!.. Его руку, державшую древко знамени, пришлось разжимать буквально силой. 21 мая Олег был знаменосцем и на параде, состоявшемся в честь тезоименитства его отца, а 22 мая участвовал в переносе мощей Святой Ефросинии Полоцкой в Спасский монастырь. Воскресенье 23 мая прошло для него в подготовке ко второму экзамену – по истории. Получив на испытании отличную оценку, 25 мая с утренним поездом Олег вместе с братом Игорем уехал в Петербург. На перроне его провожали кадеты первой роты.

Князь Олег Константинович - лицеист Александровского лицея. К этому времени уже состоялось зачисление Олега в Александровский лицей. На это потребовалось разрешение императора, так как никто из дома Романовых до этого не получал образование в этом сугубо «штатском» учебном заведении. Наставник князя Н.Н.Ермолинский горячо поддерживал его затею. «Ермолинский находил, что Олег, как способный человек, должен получить высшее образование, и нисколько не смущался тем, что лицей — гражданское заведение, и что до сих пор ни один член Императорского Дома не носил гражданского мундира, - вспоминал князь Гавриил Константинович. - Сам Олег не стремился на военную службу, он гораздо больше интересовался литературой и музыкой. Я лично тоже стоял за то, чтобы Олег поступил в Лицей».

Правда, врачи категорически запретили князю постоянно жить в здании лицея. Причиной тому были слабые легкие. Олег страшно негодовал по этому поводу, но делать было нечего: пришлось заниматься в Павловске, а в Петербурге (там лицей размещался с 1843 г.) только сдавать переходные экзамены. Но после третьего курса князь добился того, что ему разрешили ездить на все занятия в лицей.

Лето 1910-го прошло для Олега в большом зарубежном путешествии – он посетил Турцию, Болгарию, Сербию, Черногорию и Германию. Особенно впечатлил его Константинополь, которому Олег написал стихи:

 

Остатки грозной Византии,

Постройки древних христиан,

Где пали гордые витии,

Где мудрый жил Юстиниан -

Вы здесь, свидетели былого,

Стоите в грозной тишине

И точно хмуритесь сурово

На дряхлой греческой стене…

Воспряньте, греки и славяне!

Святыню вырвем у врагов,

И пусть царьградские христиане,

Разбив языческих богов,

Поднимут Крест Святой Софии,

И слава древней Византии

Да устрашит еретиков.

 

Открытка с изображением Князя Олега и автографом одного из его стихотворений.На Родину князь возвращался с радостью. Об этом свидетельствует его письмо отцу: «В окне тянулась мимо меня однообразная немецкая равнина. Она вся обработана, вся засеяна – нет живого места, где глаз мог бы отдохнуть и не видеть все этой, может быть, первоклассной, но скучной и назойливой культуры… Теперь я подъезжаю к милой России. Да, через час я буду в России, в том краю, где все хранит еще что-то такое, чего в других странах нет… Там, где по лицу земли рассыпаны церкви и монастыри… Там, где в таинственном полумраке старинных соборов лежат в серебряных раках русские угодники, где строго и печально смотрят на молящегося темные лики святых… В том краю, где сохранились еще и дремучие леса, и необозримые степи, и непроходимые болота…» Даже не верится, что эти слова написаны наполовину немцем по происхождению!.. А ведь это правда – мать Олега была чистокровной немкой, да и его бабка по отцовской линии, великая княгиня Александра Иосифовна, в девичестве была принцессой Саксен-Альтенбургской.

После возвращения на Родину Олег с головой окунулся в лицейскую учебу, параллельно работая над своим первым романом «Влияния». Как и в корпусе, преподаватели и соученики по лицею звали его не «Ваше Высочество», а по имени-отчеству. Никаких поблажек во время учебы князю не делали, к тому же экзамены в Лицее были публичными, и ответы Олега могли оценивать все желающие. Один из его преподавателей, профессор Ф.В.Тарановский, вспоминал: «Прилежание Его Высочества было выше всякой похвалы. В соединении с отличными природными способностями оно обеспечивало вполне успешное усвоение курса науки, который мы проходили. Всякое одобрение и похвала со стороны учителя, как и отличные баллы на экзаменах, действовали на князя Олега Константиновича самым благотворным образом: видимо, доставляли ему удовольствие, но не повергали его в спокойное самоудовлетворение, а напротив того, поднимали его энергию и побуждали его к еще более напряженной работе».

В 1911-м Олег выступил с интересной инициативой – к 100-летию со дня основания лицея (оно отмечалось в октябре) переиздать в виде факсимиле все рукописи Пушкина. При всей внешней несложности это была серьезнейшая научная задача, и Олег подошел к ней со всей тщательностью. Он скрупулезно выверял уже готовые оттиски, поражая своей педантичностью даже профессиональных филологов П.Е.Щеголева и В.И.Саитова. По словам Щеголева, «для Князя издание рукописей Пушкина является молитвенной данью культу Пушкина». К сожалению, в 1912 г. успел увидеть свет только первый выпуск задуманной Олегом серии книг – факсимиле 17 лицейских стихотворений Пушкина, хранившихся как реликвия в Александровском лицее. Издание было выполнено на высочайшем полиграфическом уровне – книга полностью воспроизводила оттенок чернил, цвет и даже фактуру бумаги оригинала. Тираж издания составил 1000 экземпляров, из них 890 Олег подарил лицею. Пресса отозвалась на работу князя искренними похвалами. Так, журнал «Русская мысль» отмечал: «Издание дает прямо эстетическое наслаждение, и первое, что думаешь, любуясь им, это что надо его иметь в лучших русских средних школах». Полностью замысел князя Олега был осуществлен только в 1999-м, к 200-летию со дня рождения поэта…

15 ноября 1912 г. в Петербурге было торжественно отмечено 20-летие Олега. В письме отцу он радостно признавался: «День моего совершеннолетия был одним из самых радостных дней всей моей жизни: твои и мама подарки, чудный молебен, завтрак со всеми старыми и наличными служащими Мраморного и Павловска, икона, которой благословил меня митрополит Флавиан (Киевский), икона от служащих, икона от прислуги, картина Шишкина, которую мне подарили братья, удавшийся вечером реферат, представление «Севильского цирюльника» и, наконец, телеграмма от Государя — все это меня так радовало и трогало, что и сказать трудно». Но день рождения дал повод и для серьезных размышлений. Чем ближе становился день выпуска из лицея, тем чаще Олег задумывался о том, чем заниматься в жизни дальше. Он попеременно собирался то стать юристом, то посвятить себя военной службе, то сосредоточиться на писательской карьере. Но прежде всего он думал о том, как «сделать много добра Родине». «Нет, прошло то время, когда можно было почивать на лаврах, ничего не знать, не делать нам, Князьям, - писал он и продолжал, цитируя своего прадеда Николая I: – Мы должны высоко нести свой стяг, должны оправдать в глазах народа свое происхождение. В России дела так много!». Его больно ранило то, что некоторые члены семьи Романовых относились к службе как к синекуре, основное внимание уделяя светским развлечением. Олег хотел противостоять этому образу жизни. «Я увлекаюсь мечтой, что, в конце концов, в царской семье образуется с течением времени остров, - писал он. - Несколько человек будут проводить в жизнь реакцию по отношению к безобразиям сегодняшней жизни. И мало-помалу опять появятся настоящие люди, сильные и здоровые духом, и, во-вторых, и телом. Боже, как мне хочется работать на благо России». Тогда же к Олегу пришло осознание того, что жизнь – это высокая обязанность, священный долг: «Мне вспоминается крест, который мне подарили на совершеннолетие. Да, моя жизнь - не удовольствие, не развлечение, а крест».

Такие размышления выливались и в стихотворные строки:

 

В моей душе есть чувства благородные,

Порывы добрые, надежды и мечты;

Но есть в ней также помыслы негодные,

Задатки пошлые, ничтожные черты.

Но я их затопчу, и с силой обновленною

Пойду вперед с воскреснувшей душой.

И пользу принесу работой вдохновенною

Моей Отчизне милой и родной.

 

В конце концов Олег пришел к выводу, что больше всего пользы Отечеству принесет на военной службе. «Мое настроение чудесно, - доверительно делился он с сестрой Татьяной. - Я
поступаю в полк. Эта зима – последний год в Лицее… Опять сочинения,
рефераты и т.д. К Рождеству думаю дать второй выпуск моего издания,
куда войдет вся проза Пушкина, находящаяся в Лицее. Видишь, как много
планов. Самое трудное – хорошо их выполнить, на что я надеюсь с Божьей
помощью».

Торжественный выпускной акт в лицее, на котором 69-й выпуск расстался со своим учебным заведением, Олег пропустил – у него снова обострилась болезнь легких. Лицей он окончил с серебряной медалью, а его выпускное сочинение «Феофан Прокопович как юрист» получило Пушкинскую медаль.

Вчерашний лицеист приступил к изучению армейских уставов. Олег собирался поступать в армию на правах вольноопределяющегося (рядового-добровольца с высшим образованием) и с 18 по 23 мая каждый день ждал приказа о своем производстве, но его все не было. Наконец император пожаловал его чином корнета лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка. Вот как сам Олег описал этот день в очерке «Сцены из моей жизни»:

«Наступил праздник Вознесения. Уже за несколько дней перед ним, Игорь и я были приглашены ехать с Романом и Надей <дети великого князя Петра Николаевича. – Авт.> в Знаменку, играть в теннис. Предполагалось собраться у них после 12-ти и выезжать из Петербурга на моторах. В этот день меня как-то особенно тянуло в церковь. Я как будто предчувствовал, что со мной должно произойти что-то необыкновенное, и перед этим мне хотелось помолиться. Подчиняясь этому влечению, я направился утром в храм-памятник <собор Воскресения Христова на Крови на месте покушения на Александра II. – Авт.>, пришел к началу, стал в толпе, но постоянная давка, входящие и выходящие, мешали мне сосредоточиться. Я давно был знаком сторожу и он меня охотно впустил в алтарь,где я и простоял обедню…

Когда мы приехали в Знаменку и вошли в дом, то увидали, что в столовой
уже наливала чай Анна Алексеевна. Все садились, двигали стульями,
смеялись, разговаривали…

— Ваше Высочество! Вас просят к телефону из Петербурга генерал Ермолинский, — сказал подошедший к столу лакей.

Сердце у меня екнуло. Я поспешно встал, прошел маленький коридорчик и очутился в комнате, где был телефон… Я взял трубку.

- Николай Николаевич, это вы?

- Да, получена телеграмма от князя Орлова, что Государь Император зачислил вас корнетом в лейб-гвардии Гусарский полк.

- Что?

- Корнетом в Гусарский полк. Поздравляю!..

- Не может быть! Неправда! Ура-а-а!

При этих радостных криках влетают в комнату Роман и Надя.

- Что? Что такое? Что случилось?

- Государь меня зачислил в Гусарский полк корнетом… Только это ошибка, нечему радоваться, - и, обратившись к телефону, я спросил: - Николай Николаевич, кем я зачислен?

- Корнетом.

- Эстандарт-юнкером?

- Корнетом, кор-не-том.

- Это ошибка!

- Никакой ошибки, сущая правда.

Надя и Роман стояли в дверях, изумленные не менее моего.
— Только, ради Бога, — сказал я им, — не говорите никому про то, что
слышали... О своем производстве я решусь сказать только Игорю. Пойдем его искать.

Игорь, только что приехавший, стоял в это время в уборной спиной ко мне и мыл руки.

— Господин паж, — обратился я к нему строго. — Позвольте вас спросить, по какому праву вы стоите ко мне спиной?

- Что? Ты с ума…

- Потрудитесь молчать! С вами говорит корнет Гусарского полка.

- Что? Неправда!

- Нет, правда. Получена телеграмма от Орлова

- Ну?!..

Сердце мое было переполнено. Я бросил всю компанию и ринулся в сад...
Перескочив разом несколько ступеней крылечка флигеля, я побежал по
дорожке, вдоль чудных кустов сирени, которая была в полном цвету».

На другой же день новоиспеченный офицер явился в свой полк. Олег с волнением и восторгом рассматривал новенькие золотые погоны с «гусарским зигзагом», двумя серебряными звездочками и золотым вензелем императора. В белом ментике, алом доломане, темно-синих чакчирах и особенных гусарских сапогах с розетками юный корнет выглядел очень эффектно. Особенно радовало его то, что служить предстояло вместе с братом – князь Гавриил служил в 4-м эскадроне лейб-гусар (впоследствии в этот же полк был зачислен и князь Игорь).

Но так радужно начавшаяся служба прервалась, практически не успев начаться. Олег успел только нанести визиты командиру, генерал-майору Георгию Ивановичу Шевичу, и всем офицерам полка и отдежурить по части, как сильнейшее воспаление легких – уже не первое в его жизни – свалило его с ног. В сентябре 1913-го его отправили на лечение в Крым. Своего имения у Константиновичей там не было, поэтому Олег гостил в имении великого князя Георгия Михайловича «Харакс» и почти ежедневно бывал во дворце великого князя Петра Николаевича «Дюльбер». Компанию ему составляли его троюродные брат и сестра – князья крови Роман и Надежда Петровны.

Надежде Петровне, для которой «Дюльбер» был малой родиной, суждено было стать единственной любовью князя Олега. Это было юношеское увлечение, чистое и невинное с обеих сторон. На автомобиле Олега, роскошном французском «Делоне-Белльвилле», молодые люди объездили весь Крым, побывали в Судаке, Коктебеле, Феодосии, Евпатории, Бахчисарае, Симферополе. Мать Олега Елисавета Маврикиевна полагала, что Надя могла бы стать хорошей партией для сына. Но против этого брака выступала мать Надежды, великая княгиня Милица Николаевна – для нее Олег был… недостаточно знатным. В конце концов родители Олега согласились на обручение влюбленных, хотя Милица Николаевна своего одобрения так и не дала. Наде было всего 16, но Олег сказал, что будет ждать столько, сколько потребуется…

Князь Олег за роялем. Февраль 1914 г. Зиму 1913/14 гг. князь Олег провел в имении Осташёво, изучая архив деда, великого князя Константина Николаевича. Он задумал написать его биографию. К сожалению, этот замысел не был осуществлен. К тому же и здоровье продолжало желать лучшего: кашель продолжал мучить юношу почти постоянно. Перезимовав в Подмосковье, Олег был вынужден просить у командира полка разрешения продолжить лечение в Италии.

Отдых князь совместил с выполнением поручения отца. Среди многочисленных должностей великого князя Константина был и пост председателя Русского Императорского Православного Палестинского общества. Состоял в нем и Олег. Отец поручил ему произвести подробный осмотр строящегося в итальянском городе Бари храма Святого Николая и дома для паломников. 3 июля 1914-го Олег прибыл в Бари и, несмотря на удушающую жару, сразу же включился в работу: участвовал в заседаниях строительной комиссии, общался с архитектором, заключил договор с подрядчиком Камышовым на сооружение черепичной крыши над странноприимным домом. По настоянию Олега в доме для паломников и самом храме было устроено пароводяное отопление.

Между тем вся Европа с тревогой наблюдала за развитием русско-германского конфликта, связанного с гибелью эрцгерцога Франца-Фердинанда. Словно предчувствуя надвигавшиеся события, Олег отказался от дальнейшего отдыха на юге Италии и 10 июля, за два дня до предъявления австрийского ультиматума Сербии, выехал из Бари в Россию.

13 июля Высочайшим приказом были отменены отпуска для русских офицеров. Сразу же по приезду в Россию Олег явился в свою часть, несмотря на то, что чувствовал себя по-прежнему плохо. В дневнике он записал: «Утром 18-го явился в полк. Мне сообщили, что в состав полка я не записан и что мне советуют, в виду слабого здоровья и незнания строевого дела,
зачислиться ординарцем в Главную Квартиру. Я пошел ругаться и даже,
кажется, переубедил В.» (имеется в виду командир 5-го эскадрона ротмистр граф Альфред Сигизмундович Велепольский). В полку Олегу разрешили остаться, но назначили в штаб: «Командир сказал: «Я вам специально сообщаю, что вы будете вести дневник полка и будете моим корреспондентом». «Надеюсь, что я у вас долго не останусь», — отвечал я, на что командир возразил: «Это уж мое дело!»

20 июля в 15.30. все семейство Романовых собралось в Зимнем дворце. После молебна Николай II огласил манифест о начале войны между Россией и Германией.

Этот документ гласил:

«Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови со славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особой силой пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования. Презрев уступчивый и миролюбивый ответ сербского правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда.

Вынужденные в силу создавшихся условий принять необходимые меры предосторожности, Мы повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью и достоянием Наших подданных, прилагая все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров.

Среди дружественных сношений союзная Австрии Германия, вопреки Нашим надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению Нашему, что принятые меры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленной их отмены и, встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила России войну.

Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную Нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди великих держав.

Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской земли дружно и самоотверженно станут все верные наши подданные. В грозный час испытаний да будут забыты внутренние распри, да укрепится еще теснее единение Царя с Его народом и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага.

С глубокой верой в правоту нашего дела и смиренным упованием на Всемогущий Промысел, Мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска Наши Божие благословение».

На Дворцовой площади уже собралась многотысячная толпа с национальными флагами, портретами императора и императрицы, лозунгами «Победа России и славянству», «Боже, Царя храни», «Свободу Карпатской Руси».

«Громовое «ура» наполнило дворец и покатилось ответным эхом в толпе на площади, - вспоминал председатель Государственной Думы М.В.Родзянко, бывший свидетелем этого события. - После молебствия Государь вышел на балкон к народу, за ним императрица. Огромная толпа заполнила всю площадь и прилегающие к ней улицы, и когда она увидела Государя, ее словно пронизала электрическая искра, и громовое «ура» огласило воздух. Флаги, плакаты с надписями «Да здравствует Россия и славянство!» склонились до земли, и вся толпа, как один человек, упала перед царем на колени. Государь хотел что-то сказать, он поднял руку, передние ряды затихли, но шум толпы, несмолкавшее «ура» не дали ему говорить. Он опустил голову и стоял некоторое время, охваченный торжественностью минуты единения царя со своим народом, потом повернулся и ушел в покои. Выйдя из дворца на площадь, мы смешались с толпой. Шли рабочие. Я остановил их и спросил, каким образом они очутились здесь, когда незадолго перед тем бастовали и чуть ли не с оружием в руках предъявляли экономические и политические требования. Рабочие ответили: “То было наше семейное дело. Мы находили, что через Думу реформы идут слишком медленно. Но теперь дело касается всей России. Мы пришли к своему царю как к нашему знамени, и мы пойдем за ним во имя победы над немцами”»

Затем император сказал несколько теплых слов тем родственникам, которые собирались на фронт. Подойдя к Олегу, Николай II с сомнением в голосе поинтересовался у своего крестника, сможет ли он воевать. Вопрос вовсе не звучал странно – после недавно перенесенной тяжелой болезни князь выглядел очень исхудавшим и бледным. Но Олег твердо отвечал: «Могу, Ваше Императорское Величество!» «Такого человека, как Олег, нельзя было удержать дома, когда его полк уходил на войну, - писал видевший эту сцену брат Олега Гавриил. – Он был весь порыв, и весь проникнут чувством долга».

Из Зимнего трое братьев Константиновичей, трое гусар-однополчан – Гавриил, Олег и Игорь – поехали в часовню Спасителя, оттуда в Петропавловскую крепость, где помолились у могил своих предков, затем на Смоленское кладбище – на могилу Блаженной Ксении Петербургской. Потом завернули в Мраморный дворец проститься с дядей – практически ослепшим к тому времени великим князем Дмитрием Константиновичем. Там Олега встретил его знакомый М.Г.Гаршин: «Он был буквально потрясен тем, что видел и слышал в Зимнем дворце. Бросившись ко мне, он обнял меня и сказал: Вы знаете, такие минуты бывают раз в жизни, и счастлив тот, кому Бог дал их пережить… Я не дождусь отъезда на войну… Вот теперь пришло мое время».

В Павловской дворцовой церкви братья-однополчане заказали раннюю обедню. В пустой церкви, где причащались князья, было только несколько человек, в том числе какая-то случайно зашедшая незнакомая женщина, которая громко плакала и причитала во время молитвы…

Князь Олег (крайний справа) с братьями на фронте Первой мировой войны. До его гибели остается две недели. Сентябрь 1914 г. 22 июля лейб-гвардии Гусарский полк участвовал в молебне на Софийском плацу. С речью к гусарам обратился Верховный Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Олег был в строю 5-го эскадрона на своей собственной лошади по имени Диана. На следующий день утром он вместе с братьями пришел проститься с родителями. Великий князь Константин Константинович только что вернулся из Германии, где застала его весть о начале войны. Он, его жена и свита с трудом избежали интернирования.

Каждого из сыновей великий князь ставил на колени перед иконами, благословлял и говорил: «Помните, кто вы, соответственно держите себя и служите добросовестно. Мой отец говорил мне то же самое, когда я уезжал на турецкий фронт в 1877 году». Матери Олег отдал обручальное кольцо и попросил вернуть его княжне Надежде Петровне. Он прекрасно сознавал, какой опасности он будет подвергаться на фронте и не хотел связывать девушку обязательствами.

В тот же день Олег попрощался с другими дорогими ему людьми. Видный юрист А.Ф.Кони вспоминал: «Я вижу перед собою с той отчетливостью, которая свойственна скорби, князя Олега Константиновича в походной боевой форме, с его милым лицом и мягким, устремленным задумчиво вдаль взором «говорящих» глаз, - сердечно прощающегося со мною 23 июля, в день его отъезда в действующую армию… Нас соединяла любовь к Пушкину, к которому он относился восторженно, проницательно и трудолюбиво. В Пушкине, рукописи которого были начаты им с таким успехом, - для него олицетворялось все, чем сильна, своеобразна, дорога и по праву может быть горда Россия. И когда эта Россия позвала Олега Константиновича на брань, он отдал ей все силы и помышления, сознавая, что есть исторические минуты, когда родина, видоизменяя слова Писания, должна сказать: Да оставит человек отца и матерь свою и прилепится ко мне».

«Мы все пять братьев идем на войну со своими полками <кроме Олега, Гавриила и Игоря, ушли на фронт также Иоанн и Константин Константинович-младший. – Авт.>, - записывал сам Олег в те дни. – Мне это страшно нравится, так как это показывает, что в трудную минуту Царская семья держит себя на высоте положения. Пишу и подчеркиваю это, вовсе не желая хвастаться. Мне приятно, мне только радостно, что мы, Константиновичи, все впятером идем на войну».

После погрузки на станции Александровской полк наконец отправился в путь. Офицеры ехали в отдельном вагоне. Вместо картинной формы мирного времени лейб-гусары были облачены в полевое обмундирование цвета хаки, ничем не отличавшееся от формы других кавалерийских полков. Настроение у всех было приподнятое, в вагонах звучали песни, на станциях эшелон криками «ура» приветствовали толпы народа. Олег с однополчанами изучал карты местности, где предстояло действовать полку. Лейб-гвардейские гусары входили в состав 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии, которая, в свою очередь, была включена в конный отряд генерал-лейтенанта Хана Гуссейна Нахичеванского. Этот отряд находился на правом фланге русской 1-й армии под командованием П.К.фон Ренненкампфа, выдвигавшейся в Восточную Пруссию. Главной целью армии был Кёнигсберг.

Вечером 25 июля эшелон прибыл на станцию Пильвишки (ныне – Пилвишкес, Литва), полк стал биваком в четырех верстах от станции. И вскоре началась настоящая походная жизнь, очень далекая от той красивой и необременительной «гвардейской» службы, к которой привыкли князья Романовы. Переходы под проливным дождем по глинистой раскисшей земле, ночевки в скирдах соломы, насквозь промокшие сапоги, запрет разводить огонь… 27 июля полк вышел на русско-германскую границу. Маленькая речка Шешупа, через которую был переброшен пограничный мост, отделяла русский городок Владиславов Сувалкской губернии (ныне – Кудиркас-Науместас, Литва) от немецкого «соседа» - городка Ширвиндт (в ходе Первой и Второй мировых войн он был полностью уничтожен и сейчас не существует). На следующий день в 6 часов утра лейб-гусары впервые ступили на вражескую землю. Ширвиндт был пуст – германская армия оставила городок без боя. Русские офицеры не могли не отметить чистоту, царившую на улицах. Гусары с любопытством рассматривали немецкие вывески, брошенные жителями дома, памятник императору Вильгельму I на главной площади. Многие заходили в кирху, причем снимали фуражки и крестились, оказывая уважение и чужой вере.

Первая крупная стычка лейб-гусар с противником состоялся 1 августа. Практически весь этот месяц гвардейские кавалеристы не выходили из боев. 5 августа конная группировка Хана Нахичеванского была направлена на Инстербург (ныне – Черняховск, Калининградская область России) и вошла в боевое соприкосновение со 2-й бригадой германского ландвера. На другой день произошел бой под Каушеном, во время которой состоялась знаменитая атака в конном строю 3-го эскадрона лейб-гвардии Конного полка под командованием ротмистра барона П.Н.Врангеля, будущего героя Белого движения.

Но в целом действия гвардейской кавалерии поздним летом – ранней осенью 1914 г. в Восточной Пруссии иначе как вялыми и малоудачными не назовешь. И виной этому были отнюдь не низкие боевые качества наших кавалеристов. Русские военные историки в голос винят в неудачах старших командиров, в частности, Хана Нахичеванского. «Стратегическая разведка оказалась Хану и подчиненным ему кавалерийским начальникам совершенно не по плечу – и 70 эскадронов лучшей в мире конницы решительно ничего не дали своей армии», - с горечью констатировал автор «Истории Русской армии» А.А.Керсновский. Ему вторит современный исследователь М.В.Оськнн: «Действия русской стратегической кавалерии в крупном сражении, судьбоносном сражении, не только не способствовали достижению победы, но даже едва не послужили причиной поражения».

Князь Олег Константинович - корнет лейб-гвардии Его Императорского Величества Гусарского полка. 1914 г.Под натиском врага русская 1-я армия начала отходить к границам Ковенской губернии. 11 сентября лейб-гвардии Гусарский полк едва не попал в окружение, оказавшись прижат противником к болоту. Все это время князь Олег по-прежнему находился в штабе полка, исполняя обязанности полкового летописца. «Приходится много работать и бывать под огнем, - писал он своему воспитателю Н.Н.Ермолинскому. – Но все же хотелось бы в строй».

В конце концов князю все же удалось уговорить перевести его из штаба во 2-й эскадрон полка. Олега назначали командиром 3-го взвода. С офицерами у него сразу же сложились отличные отношения. 11 сентября Олег отправил отцу большое письмо, в котором благодарил за посылку и описывал свою жизнь: «Не знаю, как и благодарить Вас, наши милые, за все, что Вы для нас делаете. Вы себе не можете представить, какая радость бывает у нас, когда приходят. сюда посылки с теплыми вещами и с разной едой. Все моментально делится, потому что каждому стыдно забрать больше, чем другому, офицеры трогательны. К сожалению только многие забывают, что нас много и потому какая-нибудь тысяча папирос расхватывается в одну минуту и расходуется очень, очень скоро. Надо посылать много. У солдат нет табака, папирос, на что они очень часто жалуются: «Вот бы табачку али папирос!» Мы живем только надеждой, что на нашем фронте немцы скоро побегут, — тогда дело пойдет к концу. Так хочется их разбить в пух и со спокойной совестью вернуться к Вам. А иногда к Вам очень тянет! Часто, сидя верхом, я вспоминаю Вас и думаю, вот теперь Вы ужинаете, или Ты читаешь газету, или Мама вышивает. Всё это тут же поверяется взводному, который едет рядом. Взводный мечтает в это время о том, что Бог поможет разбить немцев, а потом скоро придет время, когда и он, наконец, увидит семью. Такие разговоры с солдатами происходят часто. Иногда очень хочется увидеть Вас, побыть с Вами.

Я теперь так сильно чувствую это и думаю, и знаю, что Вы там, далеко, вспоминаете нас, стараетесь нам помочь. Это очень нас всех ободряет…
Были дни очень тяжелые. Одну ночь мы шли сплошь до утра, напролет. Солдаты засыпали на ходу. Я несколько раз совсем валился на бок, но просыпался, к счастью, всегда во время. Самое неприятное — это дождь. Очень нужны бурки, которые греют больше, чем пальто… Все за это время сделались гораздо набожнее, чем раньше. К обедне или ко всенощной ходят все. Церковь полна.

Маленькая подробность! Недавно я ходил в том же белье 14 дней. Обоз был далеко и все офицеры остались без белья, без кухни, без ничего. Варили гусей чуть не сами. Я сам зарезал однажды на собрание двадцать кур. Это, может быть, противно и гадко, но иначе мы были бы голодны.
Никогда в жизни не было у нас такого желания есть, как теперь. Белого хлеба нет! Сахару очень мало. Иногда чай бывает без сахару.
На стоянках картина меняется. Там мы получаем вдруг шоколад, даже какао, чай, папиросы и сахар. Все наедаются, а потом ложатся спать. Часто во время похода ложимся на землю, засыпаем минут на пять. Вдруг команда: «К коням!» Ничего не понимаешь, вскарабкиваешься на несчастную лошадь, которая может быть уже три дня не ела овса, и катишь дальше… Диана сделала подо мной около 1000 верст по Германии. Она немного хромает на правую переднюю, так как случайно растянула связки пута. Иногда хромота проходит. Ей пришлось прыгать в день по сотне канав, и каких канав! Идет она великолепно, и я всегда сам ставлю ее в закрытое помещение… Молитесь за нас. Да поможет Бог нашим войскам поскорее одержать победу».

20 сентября, в день именин Олега, лейб-гусары снова оказались в тех же местах, что и в конце августа, - рядом с городком Ширвиндт. Олег начал новую тетрадь полкового дневника: «Сегодня, 20 сентября 1914 года, обновляю эту книжку, снова увидев немецкую границу». Три дня спустя он записывал: «На север от Владиславова, впереди, ночью и утром гремят пушки. Мы отбили Ширвиндт, который сейчас занят нашей стрелковой бригадой. По словам прошедшего только что мимо нас раненого, немцы пытались вчера овладеть Ширвиндтом два раза».

24 сентября: «Идет бой под злополучным Ширвиндтом... Раух <начальник дивизии генерал-лейтенант Г.О.Раух. – Авт.> находится с главными силами где-то сзади и копается. Нам нужны еще пушки... Ночевали сегодня в Жарделе... Наш маршрут: Жарделе, Печиски, Блювы, Гудой-Це, Раугали, Рудзе, Бойтеле и Атмонишки». 25 сентября: «Сегодня мы выступили в 8 часов. Мороз. Делали рекогносцировку на Радзен. Шел только один наш полк со взводом артиллерии. Передовые части вошли в город, из которого в это время выехало несколько велосипедистов. Дозорные по собственной инициативе поехали вплотную на велосипедистов. Убиты двое. Совсем непонятно, отчего вся дивизия не принимает участия в этой совсем бестолковой операции». 26 сентября: «Выступили в 8 часов утра. Предположено идти в Дайнен затыкать дыру образовавшуюся между Стрелковой бригадой и 56 дивизией, с целью зайти немцам, сидящим в Шукле, в тыл. Конечно, мы знали, что это не будет сделано. Мы сейчас сидим в одном фольварке уже 11 часов, не дойдя еще до Владиславова. Слышны пулеметы и артиллерийские выстрелы... Стрельба чаще. Пехота отходит. Команда: «К коням!» Нам было приказано прикрывать лавой отходящую пехотную дивизию... Когда подошли лавой, то заняли фольварк... Додик и я на третьем, Голицын на втором, а Кушелев на первом (взводе)». На этом записи в дневнике обрывались.

На следующий день, 27 сентября 1914 г., 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия, в авангарде которой шел лейб-гвардии Гусарский полк, начала наступление на Владиславов. Лейб-гусары форсировали речку Шешупу у деревни Дваришкен, дошли до деревни Леполаты, а затем повернули на север, к деревне Шарвинишки (все эти населенные пункты ныне на территории Литвы, называются соответственно Дваришкяй, Лиепалотай и Шарвинишкяй). В 16.00. недалеко от Шарвинишек гусары боковой заставы увидели стоявший у отдельного хутора вражеский кавалерийский разъезд и обстреляли его. Бросившись в сторону, германцы выскочили прямо на 4-й эскадрон полка, шедший в голове колонны. Грянули выстрелы, немцы снова отпрянули, но теперь натолкнулись на заставу под командованием корнета Безобразова. Огнем его взвода половина немцев была убита, остальные попытались ускользнуть. В этот момент князь Олег подъехал к своему эскадронному командиру графу Павлу Алексеевичу Игнатьеву:

- Господин ротмистр, разрешите с моим взводом захватить зарвавшихся немцев…

- Там справятся без вас, Ваше Высочество, - резко ответил офицер.

Олег покраснел:

- Опять при штабе? Сколько же можно быть в тылу?!.. Неужели за этим я отправлялся на фронт?!..

Смутившись, эскадронный командир уступил. Воодушевленный князь козырнул и радостно обернулся к гусарам своего взвода:

- Шашки вон, марш-марш!..

Дальнейшее произошло очень быстро. Преследуя врагов, Олег пришпорил свою лошадь, и Диана послушно понесла его вперед. Немцы на скаку отстреливались, пули свистели вокруг, но Олег ничего не замечал. Он первым с шашкой в руках настиг противника. В результате короткой стычки пятеро германцев были зарублены, остальные начали поднимать руки, сдаваясь в плен… Бой был закончен.

Олег обернулся к своим подчиненным. Его лицо освещала самая счастливая улыбка, которую только можно было представить. Наконец-то он по-настоящему, на деле, служил своей Родине, защищал ее от врагов!..

В этот момент один из раненых немцев, лежавших на земле, поднял свой карабин. Грянул одинокий выстрел. Олег вскрикнул и повалился с лошади…

Первыми к нему подлетели вольноопределяющийся граф Бобринский и два унтер-офицера, Василевский и Потапов. Последнего послали за фельдшером, а Бобринский и Василевский начали перевязывать раненого. Как оказалось, пуля попала ему в правую ягодицу. «Вам не больно?» - спросил Бобринский, на что князь отрицательно покачал головой. Раненого перенесли на ближайший хутор, где фельдшер сделал ему новую перевязку. Вскоре на взмыленном коне примчался брат Олега Игорь Константинович. Слабо улыбнувшись ему, Олег попросил перекрестить его. Через несколько минут прискакал и второй брат Олега, Гавриил, но задержаться надолго не смог, так как его эскадрон участвовал в наступлении.

На телеге, устланной соломой, князя отвезли на ближайшую железнодорожную станцию. Ей оказались Пильвишки – те самые, на которых лейб-гусары разгружались 25 августа… Рана начала причинять Олегу сильную боль; чтобы не стонать, он грыз яблоко и время от времени спрашивал: «Скоро ли?» В Пильвишках раненый приобщился Св.Тайн, сказав, что теперь ему будет легче. На станции уже ожидал паровоз с одним вагоном первого класса, и вскоре Олега в сопровождении уполномоченного Красного Креста В.А.Бутурлина отправили в Вильну (ныне Вильнюс, Литва). Одновременно из Ковны (ныне Каунас) был вызван опытный хирург, профессор военно-медицинской академии Владимир Андреевич Оппель. В своих мемуарах он подробно описал памятный для него день 27 сентября.

«Меня разбудили в начале шестого утра и сказали, что по телефону требуют сейчас же на вокзал, что прибудет «князь». Зачем меня требуют, кто меня требует — всё это было для меня неизвестно. Ясно было одно, что я нужен для прибывающего. Я быстро оделся и отправился на вокзал.

Еду по улицам, день чуть занимается. Подъезжаю к вокзалу, спрашиваю, в чем дело. Оказывается, меня вызвал комендант вокзала. Он получил известие, что в 6 часов утра в Ковну прибудет раненый князь Олег Константинович, и, зная, что я в Ковне, решил меня вызвать на вокзал. Теперь все это я понял... Не успели сделать распоряжение (о доставке носилок), как к вокзалу подошел паровоз с одним вагоном первого класса. Вагон я сейчас узнал. Это был вагон, предоставленный уполномоченному Красного Креста В.А.Бутурлину. Действительно, на площадке вагона я увидел самого Бутурлина, который вез раненого из Пильвишек. Я вошел в вагон, в отделение, в котором лежал князь Олег Константинович. Он встретил меня приветливой улыбкой. Раненый лежал на спине. Он был бледен, губы пересохли. Пульс прощупывался частым и слабым... Я предложил высадить раненого в Ковне, но общее желание — как самого раненого, так и его брата (Игоря Константиновича), и доктора Дитмана, — склонялось к тому, чтобы сразу ехать в Вильну, дабы проконсультировать с профессором Цеге-фон-Мантейфелем. Так как переезд предстоял небольшой, то возражать против него не было причин. Моя помощь могла выразиться в сопровождении Его Высочества до Вильны. Ровно в 7 часов утра мы тронулись из Ковны. Я поместился в отделении князя Олега Константиновича. Последний, несомненно, страдал. За время стоянки в Ковне пульс несколько улучшился, но как только поезд пошел, пульс опять упал. Князь Олег Константинович бодрился, улыбался, временами говорил, временами закрывал глаза и погружался в полусон, но, тем не менее, его постоянно беспокоили ноги: в правой ноге не только имелись боли, но было и особенно беспокоившее раненого чувство онемения.
Такое же чувство онемения тревожило левую ногу. Последнее обстоятельство было подозрительно и не вполне объяснялось наличием правосторонней раны. Как бы то ни было, осматривать рану, делать для этого перевязку в вагоне было, понятно, невозможно. Следовало пока лишь облегчать положение раненого без перевязки.
Кое-что можно было сделать в этом отношении. Начать с того, что князь Олег Константинович очень неудобно лежал: под ним была постлана бурка, под головой ничего не было. Нашлась подушка. Этим маленьким удобством раненый остался очень доволен. Нашлось одеяло, которым укутали Его Высочество. Для подкрепления сил я поил раненого вином.
Чуть успокоившись, Его Высочество пытался весело разговаривать, интересовался сведениями из газет, слушал чтение газеты вслух, но все это делал отрывочно.

В Вильну мы приехали ровно в 10 часов утра. На вокзале приезда поезда ожидали профессор Цеге-фон-Мантейфель, профессор Бурденко и доктор Фомилиант. Явился вопрос, как вынести раненого из вагона, причинив ему наименьшие страдания. Нашли, что наиболее просто сделать это, воспользовавшись окном. Князя Олега Константиновича бережно укутали, через опущенное окно вдвинули в отделение носилки, осторожно положили на них раненого и вынесли его на платформу. Затем носилки были поставлены на автомобиль, рядом с носилками в автомобиле поместились мы с профессором Цеге-фон-Мантейфелем, и через несколько минут мы уже были в Витебском госпитале Красного Креста».

Здание, в котором разместился этот госпиталь, размещалось на Госпитальной улице. В мирное время его занимало Виленское реальное училище. Этот старинный двухэтажный дом сохранился в Вильнюсе до наших дней (современный адрес – угол улиц Лигонинес и Пилимо).

Снова дадим слово профессору В.А.Оппелю: «В госпитале Его Высочество был встречен профессором Мартыновым. Там была уже готова операционная и отдельная палата. Раненого сразу внесли в операционную и положили на операционный стол для исследования. Сестры милосердия заботливо сняли с раненого одежду и все тело обтерли спиртом. Затем началось исследование. Как было установлено доктором Дитманом сейчас же после ранения, на правой ягодице имелось маленькое входное пулевое отверстие. Правая ягодица припухла. Справа около заднепроходного отверстия имелась маленькая ранка, как бы выходное отверстие пули. Кругом заднепроходного отверстия было сплошное кровоизлияние. Из ранки около заднепроходного отверстия вытекала коричневатая, с гнилостным запахом, жидкость. Пульс был част, мал и слаб. Стало сразу понятно, что общее тяжелое состояние объясняется гнилостным заражением пулевого канала и начавшимся гнилостным заражением крови. Вставал вопрос, каким образом произошло заражение. Исследование пальцем прямой кишки обнаружило, что кишка пробита навылет и подкожно почти оторвана от жома. В правой стене кишки определялось входное, в левой — выходное отверстие пули. Данные исследования разъясняли всю картину: пуля, войдя в правую ягодицу, прошла по ней, пробила прямую кишку и застряла где-то в левой ягодице. Теперь понятны стали болезненные ощущения в левой нижней конечности. Ранку справа от заднепроходного отверстия следовало рассматривать, как добавочную, образованную или осколком пули, или, быть может, осколком отскочившей кости.

Спрашивалось, что делать? На совещании, в котором приняли участие профессор Цеге-фон-Мантейфель, профессор Мартынов, доктор Дитман и я, прежде всего было признано, что состояние Его Высочества тяжелое, что, вследствие ранения, развилось заражение раны и заражение крови. Было признано, что для спасения Его Высочества возможно прибегнуть к операции, хотя и оперативное вмешательство не может гарантировать излечения. На операцию надо было смотреть, как на последнее средство, которое, быть может, остановит заражение.
Само собой разумеется, результат совещания не мог быть сообщен раненому князю Олегу Константиновичу. Князь Игорь Константинович первый должен был выслушать грустный приговор о своем брате, с которым делил все радости и тяготы похода. Князю Олегу Константиновичу сообщили только, что операция нужна; на нее он охотно дал свое согласие.
В виду слабой деятельности сердца, было желательно произвести операцию без общего усыпления. И действительно, операция была начата под местным обезболиванием новокаином. Однако, первый разрез через ранку около заднепроходного отверстия показал, что клетчатка около прямой кишки омертвела, что омертвение клетчатки идет в глубину пулевого канала, что, следовательно, требуется большой разрез, произвести который под местным обезболиванием невозможно. Потому перешли к хлороформному усыплению.
Операцию Его Высочество перенес очень хорошо. После операции он перенесен был в отдельную светлую палату, где вскоре пришел в себя.
Около трех часов дня раненый чувствовал себя очень хорошо… К вечеру состояние здоровья раненого не ухудшилось. Надежда на благополучный исход заболевания чуть усилилась».

Днем этого же дня в Вильну пришла телеграмма от императора – известие о том, что князь представлен к ордену Святого Георгия 4-й степени. В Высочайшем приказе говорилось, что награда присуждена ему «за мужество и храбрость, проявленные при атаке и уничтожении германских разведчиков, при чем Его Высочество первым доскакал до неприятеля». Эта новость очень обрадовала и взбодрила Олега. Вечером раненого навестил начальник Виленского военного училища генерал-майор Борис Викторович Адамович: «Его Высочество встретил меня как бы «не тяжелый» больной. Приветливо, даже весело, улыбнулся, протянул руку и жестом предложил сесть... Войдя, я поздравил князя с пролитием крови за родину. Его Высочество перекрестился и сказал спокойно: «Я так счастлив, так счастлив! Это нужно было. Это поддержит дух. В войсках произведет хорошее впечатление, когда узнают, что пролита кровь Царского Дома». Его Высочество мне сказал, что вчера причастился. «Но вы скажите дома, что мне никто не предлагал. Это было мое личное желание. Я причастился, чтобы мне было легче». Оба князя сказали мне несколько восторженных слов о поведении солдат с ними вместе в боях. Князь Игорь прочитал брату телеграмму от Верховного Главнокомандующего. Выслушав, Олег Константинович перекрестился. Его Высочество был оживлен и сиял в счастливом для него сознании своих страданий. Мгновениями же были видны подавляемые им мучения».

Вскоре в госпиталь приехал воспитатель Олега, генерал-майор Н.Н.Ермолинский. Около часу ночи ему сообщили, что Олег проснулся. Ермолинского поразила мертвенная бледность его лица. Князь болезненно улыбнулся ему.

- Наконец-то, Николаус!.. Господи, как я рад!.. Теперь уже никуда не отпущу! Никуда!

— Никуда и не уйду, — стараясь не выказать волнения, ответил Ермолинский. — И здесь будем вместе, и поправляться вместе поедем.
— Да, да будем вместе... И в Домнихе будем... – Олег упомянул имение Ермолинского Домниху, где любил гостить. Он даже посвятил Домнихе отдельное стихотворение. - Помните, как тогда? Хорошо это было!..

Генерал кусал губы, чтобы не заплакать.
— Рассказал ли все Игорь? – продолжал Олег слабым голосом. - Ведь Государь мне пожаловал Георгия... Я так счастлив! Вот телеграмма... Там на столе... И от Главнокомандующего тоже...

Ермолинский сел возле кровати своего воспитанника, поправил одеяло на ногах, начал о чем-то говорить и скоро заметил, что раненый понемногу впадает в забытье. Но при всякой попытке Ермолинского встать и выйти Олег тут же открывал глаза:

— Ну вот, уже ушел... Только что начал рассказывать... Ведь сказал же, что не отпущу, и баста!

Прошло полчаса. Дыхание князя стало ровным. Ермолинский встал и, осторожно ступая по скрипучему полу, вышел из комнаты.

Наступило 29 сентября. В 11 часов утра в госпиталь пришла телеграмма, извещавшая, что в Вильну приезжают родители Олега. Эта новость очень обрадовала его.

- Вот хорошо, вот хорошо! – непрерывно повторял он.

В полдень профессор Оппель осмотрел раненого и заметил, что явных признаков заражения не видно. Но около четырех часов дня состояние Олега сильно ухудшилось: дыхание стало чаще, пульс ослабел, появились признаки сепсиса, бред. На вопросы о самочувствии он отвечал непослушным языком, с трудом выговаривая слова: «Чувствую себя ве-ли-ко-леп-но». Когда сознание князя прояснялось, он звал к себе Ермолинского, крепко держал его за руки, но потом начинал заговариваться, кричал, чтобы ловили какую-то лошадь, преследовали бегущих немцев… Силы Олега таяли на глазах. Каждые 15 минут ему делали инъекции, давали лекарства, поддерживавшие деятельность сердца. Почему-то врачи решили, что для поддержания сил раненому надо давать шампанское. Олегу сказали, что хотят выпить за его скорейшее выздоровление…

Великий князь Константин Константинович и великая княгиня Елисавета Маврикиевна должны были приехать в Вильну в 17 часов, но пути были забиты воинскими эшелонами, и великокняжеский поезд сильно запоздал. Когда родители вошли в палату, где лежал сын, он уже почти никого не узнавал. Но когда отец, заливаясь слезами, протянул Олегу орден Святого Георгия, когда-то принадлежавший его деду, великому князю Константину Николаевичу, раненый на мгновение очнулся.

- Дедовский крест, – еле слышно прошептал он и поцеловал белую эмаль ордена.

Отец приколол крест к рубашке Олега.

«Вскоре больной стал задыхаться, - вспоминал Н.Н.Ермолинский. - По его просьбе ему подымали ноги все выше и выше, но это не помогало. Обратились к кислороду. После третьей подушки стало ясно, что бедный князь умирает. По приказанию великого князя, я позвал священника (о. Георгия Спасского) читать отходную, но по дороге успел его убедить делать это потише, чтобы умирающий не слышал. Началось страшное ожидание смерти: шепот священника, последние резкие вздохи... Великий князь, стоя на коленях у изголовья, закрывал сыну глаза; великая княгиня грела холодевшие руки. Мы с князем Игорем Константиновичем стояли на коленях в ногах. В 8 часов 20 минут окончилась молодая жизнь...» Олег не дожил полутора месяцев до своего 22-летия…

Храм, построенный в 1915-16 гг. над могилой Князя Олега в подмосковном имении Осташёво.Вечером 29 сентября на семейном совете было решено хоронить Олега согласно его просьбе в его любимом поместье Осташёво. На это требовалось соизволение императора – ведь членов семьи Романовых хоронили только в Петропавловском соборе. Такое разрешение было получено. К 22 часам тело усопшего омыли и облачили в китель, на который прикололи орден Св.Георгия. «Светлое, детски чистое лицо князя было отлично освещено верхней лампой, - вспоминал Н.Н.Ермолинский. - Он лежал спокойный, ясный, просветленный, будто спал. Белая эмаль, к которой он прикоснулся холодеющими губами, ярко выделялась на его груди».

30 сентября в 14.00. гроб с останками князя Олега на руках был перенесен в храм Свв.Константина и Михаила, построенный в 1913 г. к 300-летию дома Романовых. По пути следования траурного кортежа стояли войска и тысячи жителей Вильны, пришедших отдать последние почести павшему офицеру… Архиепископ Виленский и Литовский Тихон (впоследствии патриарх Московский и Всея Руси) служил панихиду в присутствии родителей и братьев Олега.

2 октября 1914 г. в присутствии родителей и четырех братьев Олега состоялось отпевание. На вокзал гроб везли на артиллерийском лафете. На перроне владыка Тихон отслужил краткую литию, и в 14.00. специальный траурный поезд отбыл из Вильны.

3 октября на станции Волоколамск гроб с телом Олега встречала тысячная толпа народа. Там же собрались царственные родственники князя: королева Греции Ольга Константиновна, великая княгиня Елисавета Федоровна, великий князь Дмитрий Константинович, княгиня Татьяна Константиновна Багратион-Мухранская, княгиня Елена Петровна, князь Георгий Константинович. Братья и дядя покойного на руках вынесли гроб из вагона. Печальный кортеж, впереди которого шло духовенство и хор певчих, двинулся в последний путь. По всему пути стояли местные крестьяне. Свыше ста венков везли на колесницах.

Генерал-майор Н.Н.Ермолинский вспоминал день погребения своего воспитанника: «По прибытии в имение, печальное шествие направилось к месту последнего упокоения почившего. Это место для могилы он сам себе избрал при жизни в поэтическом уголке, на высоком, обрывистом кургане, где растут тополя и заросшая мхом старая лиственница. С кургана, господствующего над всей округой, открывается великолепный вид на причудливые изгибы реки Рузы, на поля, уходящие в безбрежную даль, и на далеко синеющий лес». Осташёвские крестьяне на руках несли гроб по липовой аллее парка. Кто-то из местных жителей взял в руки шашку Олега, лежавшую на крышке гроба, и поцеловал эфес.

Первым горсть земли в могилу бросил отец покойного. Над могилой быстро вырос холм, покрытый венками, цветами и увенчанный деревянным крестом.

5 июля 1915 г. над местом захоронения Олега началось возведение небольшого изящного храма в древнерусском стиле, по проекту архитекторов М.М.Перетятковича и С.М.Дешевова. Постройка была закончена в ноябре 1916-го, но освящения храм так и не получил.

25 декабря 1914 г. первой роте Полоцкого кадетского корпуса было присвоено почетное наименование «рота Его Высочества Князя Олега Константиновича», «дабы сохранить на вечные времена среди кадет названного корпуса память об Августейшем Полочанине, положившем жизнь Свою на поле брани за Царя и Отечество». Весной 1915 года Виленскому реальному училищу, в стенах которого закончилась жизнь князя Олега, было присвоено его имя. В актовом зале установили портрет Олега, а в палате, где он скончался, разместили мраморную доску с надписью «Здесь 29 сентября 1914 г. скончался от ран, полученных в бою с германцами, Его Высочество Князь Олег Константинович. Вечная память безвременно погибшему герою, отдавшему жизнь за Родину». К сожалению, все эти знаки памяти просуществовали недолго – 5 сентября 1915 г. Вильна была захвачена противником, в 1918-м стала литовским городом, в 1920-м – польским…

Гибель любимого сына сильно потрясла великого князя Константина Константиновича. «Временами нападает на меня тоска, - признавался он в дневнике. – И я легко плачу. Ужас и трепет берут, когда подумаешь, что с четырьмя сыновьями, которым нужно вернуться в действующую армию, может случиться то же, что с Олегом. Вспоминается миф о Ниобе, которая должна была лишиться всех своих детей. Ужели и нам суждено это? И я стану твердить: Да будет воля Твоя». С начала 1915 г. великий князь начал страдать сильными приступами стенокардии и 2 июня того же года скончался, не дожив двух месяцев до своего 57-летия.

А печальной дневниковой записи Константина Константиновича, увы, суждено было стать пророческой – из восьми его детей умереть не своей смертью было суждено четверым. В июле 1918 г. от рук большевиков под Алапаевском погибли князья Иоанн, Игорь и Константин Константинович-младший – их живыми сбросили в глубокую шахту. В ноябре 1981 г. Русская Православная Церковь заграницей причислила их к лику святых. Более благополучно сложились судьбы великой княгини Елисаветы Маврикиевны, князей Гавриила и Георгия и княжон Татьяны и Веры, которые смогли эмигрировать. Последней из братьев и сестер князя Олега скончалась Вера Константиновна – она умерла в США 11 января 2001 г., на 95-м году жизни. Долгая жизнь оказалась суждена и несостоявшейся невесте Олега, княжне Надежде Петровне – ее земной путь закончился во Франции в 1988-м…

В 1920-е годы подверглась осквернению и тихая могила героя Первой мировой князя Олега. Мародеры украли из гроба шашку, сняли с груди покойного орден Св.Георгия, срезали пуговицы с кителя… После этого надругательства местные жители сами решили перезахоронить останки князя на местном сельском кладбище. Гроб на руках перенесли на другой берег реки Рузы и предали земле возле храма Св.Александра Невского. В 1939-м храм был взорван, кладбище снесено, а на его месте начали строиться частные дома. Через два года сильно пострадала от немецко-фашистских оккупантов сама усадьба Осташёво. Сейчас она находится в полуразрушенном состоянии. А не отмеченная никаким знаком могила Олега находится, по утверждениям местных старожилов, под двумя яблонями, подойти к которым нет возможности – растут они на частном садовом участке…

Тем не менее память об Олеге Константиновиче сохраняется в его бывшей усадьбе – там регулярно проходят Романовские чтения, на здании церкви, которая была возведена над первой могилой Олега, установлена мемориальная доска. Помнят знаменитого соученика и в Полоцком кадетском училище, которое стало правопреемником кадетского корпуса.

…«Блажен, кто избран был судьбою, // Свершить великий подвиг свой…» - говорилось в одном из стихотворений, посвященных гибели Олега. Сегодня можно спорить о том, был ли подвиг Олега действительно «великим» и по заслугам ли он получил почетнейшую боевую награду русской армии – орден Святого Георгия 4-й степени. Но с одним нельзя не согласиться – мужество совсем не военного по духу царственного юноши, которого никто не заставлял идти в армию, его желание не словом, а делом встать на защиту любимого Отечества достойно уважения и восхищения.

В 1915 году в Петрограде увидела свет небольшая книга «Князь Олег» - сборник воспоминаний о павшем герое. Там было сказано: «Во множестве сочувственных телеграмм, полученных родителями после гибели Олега, почти в каждой юноша был назван «светлым».
И отозвались люди самых разнообразных общественных положений. И летели эти телеграммы решительно со всех концов России и далее всей Европы. Значит, каждому прежде всего хотелось поставить именно это слово, а между тем напечатаны эти телеграммы не были, и многие совсем не знали убитого лично… Его смерть вызвала целый ряд стихотворений, статей воспоминаний самых разнообразных авторов в самых разнообразных органах печати, вышедших почти одновременно. И за очень немногими исключениями везде мы видим все тот же эпитет — «светлый».

Сегодня мы не можем не признать, что именно это слово – светлый – очень подходит к личности и всей короткой, но в высшей степени достойной жизни князя Олега Константиновича Романова.

Вячеслав Бондаренко

 

Комментарии   

 
+7 # Алексей 11.05.2013 01:25
Вячеслав обладает даром привлекать людей к теме. Лично мне не очень интересна тема великих князей дома Романовых, никогда не интересовался, но доклад послушать было очень интересно. Что тут сказать - писатель... :-)
 
 
+6 # zhorzh-shantrapa 15.05.2013 19:22
Великая и счастливая была бы у нас страна, если бы не "революшн"! Это чувство передает нам автор.
 
 
+1 # Peter 10.10.2013 00:14
Спасибо за отличный материал. Недавно стали доступны дневниковые записи "КР" - очень и очень неожиданные документы... Не знаю, м.б. это прозвучит цинично по отношению к другим представителям дома Романовых, но Октябрьский переворот выбил самых талантливых, а посредственност и остались живы... Увы...
 
 
# Виктория Романова 30.01.2014 01:23
Мой Великий Род Вселенная спасибо , что я родилась в этом роду )
 
 
# gregg 25.09.2014 23:27
Добрый день!

У вас в статье ошибка - Великий князь Константин Константинович никогда не был Председателем Императорского Православного Палестинского Общества. В годы его жизни Председателем были вначале Великий князь Сергий Александрович (1882-1905), а затем - Великая княгиня Елизавета Федоровна (1905-1917).

С уважением,
Григорий Маневич
Директор музея Императорского Православного Палестинского Общества
 

У Вас недостаточно прав для добавления комментариев. Вам необходимо зарегистрироваться.

Сейчас на сайте

Сейчас 63 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте